– М-м-м… – прошептала она ему на ухо, – ну-ка, ну-ка, похоже, что кое-кого тоже разбудили. – Ее дыхание, от которого вздрагивали волоски, росшие в ухе Джоджо, подействовало на него возбуждающе.
– О ч-ч-ч-черт… о ч-ч-ч-черт… – После того как Майк со своей девицей ввалился в номер, не попытавшись хотя бы для виду соблюсти какие-то нормы приличия, стесняться было уже нечего.
Последнее, что он запомнил перед тем, как уснуть, – это спина отодвинутой его коленом Мэрилин, морально «опущенной» его неблагодарностью и невниманием, – слово «морально» неприятно царапнуло какую-то часть его центральной нервной системы, – и раздававшиеся с соседней кровати «ух-ух-ух», «да-да-да-да», «нет-нет-нет-ещенетподожди» (женский голос) и «да-детка-да-детка-да-деткадамолодец». Темнота не была непроглядной, и он разглядел, что Майкова группи взгромоздилась на него верхом и скачет на его бедрах.
Это зрелище напомнило Джоджо родео. Девчонке только шляпы ковбойской не хватает, чтобы триумфально размахивать ею, давая понять зрителям, какая она крутая и как долго может усидеть на этом животном.
Позже – когда именно, он и сам не понял – Джоджо снова проснулся. Было темно, и он услышал, как Майк громко зовет его:
– Джоджо! Джоджо! Эй! Джоджо!
– Уф-ф-ф? – Этот нечленораздельный звук должен был означать: «Ну чего тебе?»
– Меняться будем?
– Нет.
– Ладно, но если передумаешь, скажи мне. Саманта тебе понравится. Не пожалеешь, я тебе серьезно говорю. Саманта, поздоровайся с Джоджо.
– Привет, Джоджо, – послушно отозвалась группи.
– Вот видишь? – сказал Майк. – Хорошая девочка.
Даже находясь в полубессознательном состоянии, Джоджо был шокирован. В узкой полоске света, пробивавшейся из-под двери, он увидел, что Майк со своей девчонкой отправились в ванную.
Джоджо перевернулся на другой бок, придвинулся к Мэрилин и обнял ее – на этот раз с ощущением жалости и вины перед ней… и с внезапным желанием защитить ее. Было в ней что-то, заставлявшее думать, что она действительно хорошая девочка.
Но Мэрилин неправильно поняла действия Джоджо. Ее рука вновь скользнула по его бедрам и залезла между ног.
На сей раз это его не возбудило. Он только обнял девушку покрепче и прошептал ей в ухо:
– Знаешь, что я тебе скажу? Ты на самом деле хорошая. Зачем тебе это нужно?
– Нужно – что? – так же шепотом спросила она.
– Ну… – Он не знал, как получше сформулировать это в словах. – Зачем… зачем тебе нужно быть милой и сразу на все готовой с таким типом, как я? Быть… доступной и все такое? Ты же меня совсем не знаешь. А эта девчонка – она тоже совсем не знает Майка.
– Ты что – серьезно не понимаешь? – По ее тону Джоджо понял, что Мэрилин воспринимает его слова как прикол и ищет в них какой-то подвох.
– Ну… да. Зачем?
– На самом деле не понимаешь?
– Нет.
– Ты же звезда. – Эти слова прозвучали как нечто само собой разумеющееся.
– Ну и что с того?
– Каждая девчонка хочет переспать… потрахаться… со звездой. – Она произнесла это с той же искренней и милой интонацией, с которой говорила с ним все время. – А любая, кто говорит, что ей этого не хочется, просто врет. Любая.
Джоджо как ни пытался, так и не смог придумать, что на это ответить.
– Любая и каждая, – через пару секунд добавила она.
Утром Мэрилин исчезла. У Джоджо было чувство, что он противен сам себе.
Пара громкоговорителей разносила слова оратора во всю длину и ширину Главного двора.
– Подумайте… подумайте об этом!.. понимаете?… Подумайте об этом хорошенько… Неужели свобода самовыражения распространяется только на общепринятые формы самовыражения? Уж не в этом ли состоит тайный смысл послания, которое университет адресует всем нам? Оно зашифровано лишь потому, что кое у кого не хватает духу выйти и сказать об этом прямо! Это был бы по крайней мере естественный поступок! Или я должен сказать – натуральный?
Этот перл остроумия даже вызвал в толпе несколько смешков. Оратор воодушевился.
– Почему писателям-натуралам позволено описывать гетеросексуальные контакты, прибегая при этом не только к прозрачным намекам, но и к прямолинейным образам? Почему им позволено описывать смазывающий секрет, выделяемый влагалищными протоками, и называть его «соком любви» – да, так они его называют: «сок любви», – а когда герой утыкается мордой в этот сочный фрукт, это называется романтической страстью?…