Крупный — в самом буквальном смысле — специалист по лакроссу явно не ожидал, что такой «ботаник» посмеет его отшить. Он уставился на Грега, пока тот не отвел взгляд; страх снова сжал и перекосил губы главного редактора.
Повернувшись к своим друзьям, верзила пояснил смысл случившегося:
— Мужики, он говорит, что мы должны валить отсюда на хрен и дрочить свои клюшки, типа, где-то не здесь.
— Ой-ё-o-o-o-o-o-o-o-ol — в один голос воскликнули остальные трое.
Потом тип с проседью, уточнил:
— Что мы должны дрочить? Про что он там толкует — про наши клюшки?
Грег попытался исправить положение:
— Я не имел в виду…
На этот раз великан не дал ему договорить и громко, во весь свой отнюдь не слабый голос, объявил:
— Мы чисто сами решаем, когда и что дрочить. Ты, лох, на кого наехал? Мы, типа, в самом деле похожи на доходяг, а?
Грег открыл было рот, чтобы ответить, но голосовые связки и лицевые мышцы по-прежнему не слушались его. В итоге он не смог произнести ни слова.
Совершенно неожиданно «специалист по лакроссу» повернулся к Шарлотте, бесцеремонно окинул ее взглядом с головы до ног, улыбнулся, подмигнул и сказал:
— Привет.
Затем он снова обернулся к Грегу и посмотрел на того в упор, вложив в этот взгляд вовсе не злость, а презрение и желание унизить. В его взгляде ясно читалось: «Думаешь, мозгляк, тебе это просто так сойдет? Ты еще не знаешь, во что вляпался».
Грег часто и тяжело задышал.
Внезапно Камилла Денг вскочила на ноги. Ее глаза сощурились, губы злобно сжались. Размерами она была раза в три меньше их мучителя, но ее это нисколько не смутило. Девушка буквально-таки прошипела:
— Ты, кажется, нормальных слов не понимаешь? Значит, так: ты, сука, сейчас берешь свою гребаную клюшку, сука, и засовываешь ее себе в задницу, сука, кривым концом вперед, а потом крутани ее там хорошенько, сука, чтобы все дерьмо у тебя из ушей полезло, сука. Въехал, сука?
Лицо великана налилось кровью. Он непроизвольно шагнул в сторону Камиллы.
Эдам понимал, что нужно что-то сделать, он просто обязан был что-то предпринять, вмешаться, — но так и остался сидеть на ступеньках, словно парализованный.
Камилла не отступила ни на дюйм. Гордо вскинув подбородок, она продолжала:
— Давай-давай. Вот только попробуй, прикоснись ко мне. Я тебе быстро пришью обвинение в сексуальном домогательстве и нападении. Вылетишь, на хрен, из Дьюпонта, как пробка. Вали домой, сука, и дрочи там свою лучшую в Америке клюшку хоть до усрачки, сука. Все, что надрочишь, можешь сожрать вместо мороженого, а если покажется мало, — она мотнула головой в сторону остальных троих спортсменов, — можешь и им подрочить, сука.
Это словно заколдовало громадного спортсмена, превратив его в неподвижную статую. Смертельно опасные слова «сексуальное домогательство» и «нападение» сработали безотказно. Парень прекрасно знал, что за это бывает — конец карьеры гарантирован. Он тотчас же возненавидел эту бабу — она была слишком злобной, чтобы назвать ее девушкой, — возненавидел больше, чем кого бы то ни было за всю свою жизнь.
— Ах ты, коза косоглазая…
— Косоглазая! — завопила Камилла. — Косоглазая! — Это был победный клич. — Вы слышали, слышали? — Чуть не пустившись в пляс от радости, она стала трясти за плечи и дергать за руки Эдгара, Грега, Роджера, Эдама и даже Шарлотту. — Косоглазая! Все слышали? — Затем все с тем же злобным выражением она уставилась прямо в лицо обалдевшему спортсмену: — Ну что, достукался? Теперь не отвертишься! Можешь идти и… хоть повеситься. Все, ты свое отыграл. — Эти слова Камилла сопроводила улыбкой, в которую вложила столько яда, что его хватило бы на всю дьюпонтскую команду по лакроссу.
На парня было просто жалко смотреть. Его словно огрели кувалдой по затылку. Перед глазами у него замелькала одна и та же строчка: «оскорбление на расовой почве». Да, эта гремучая змея, эта хитрая сучка все-таки его подловила. Сначала сама наехала, а потом спровоцировала на ответную «любезность». В Дьюпонте невозможно было и представить себе более тяжкого обвинения, чем «оскорбление на расовой почве». Это даже хуже убийства. В случае убийства еще могли быть какие-то смягчающие обстоятельства вроде «необходимой обороны». И вообще, шанс продолжит обучение в Дьюпонте, у серийного маньяка-убийцы был гораздо выше, чем у того, кто совершил «оскорбление на расовой почве».
— Пошли, — сказал верзила едва слышно и в сопровождении троих приятелей направился по дорожке через Главный двор. На прощание спортсмены смерили «мутантов» презрительными и угрожающими взглядами, но сказать ничего не посмели.
Эдам знал, что должен поблагодарить и поздравить Камиллу, а может быть, даже исполнить в ее честь какой-нибудь ритуальный танец или хотя бы прокричать «ура». Пару уважительных слов заслужил и Грег. Тот, по крайней мере, попытался что-то ответить. И все же Эдам так и остался сидеть на ступеньках, не в силах не только встать, но даже пошевелиться. Он был парализован стыдом и сознанием собственной ничтожности. «Я ничего не сделал… вообще ничего… Сидел сиднем и молчал. (А что, если они вернутся?)»
Некоторое время «мутанты» переглядывались друг с другом, не говоря ни слова. Затем Камилла, глядя себе под ноги, сказала:
— Студенты… спортсмены… — Потом, приободрившись, заговорила быстро и даже как-то деловито: — Ребята, нужно узнать, как зовут этого урода! Эдам, сможешь выяснить?
— Не знаю. Постараюсь, — без всякого воодушевления в голосе ответил Эдам.
Камилла сухо, как-то невесело усмехнулась:
— Считайте, этот кретин отсюда уже вылетел! Все, отмахал клюшкой, мастер спорта хренов! Двое суток — и его вышвырнут из Дьюпонта с таким «волчьим билетом», — еще одна язвительная усмешка, — что и в дворовую команду не возьмут.
— Нет, ребята, видели вы, как эти козлы хвосты поджали? — словно проснувшись, сказал Грег. По его физиономии расплылась торжествующая улыбка. — Мы их сделали, этих ублюдков! Пусть знают, что на «Мутантов Миллениума» лучше не наезжать!
«Мы, — подумал Эдам. — Как же. Да если бы Камилла не влезла, мы-то как раз утерлись бы и не рыпались, лишь бы по репе не огрести. Хотя, впрочем, Грег первым попытался хоть как-то противостоять этим уродам. Не слишком успешно, но факт остается фактам. Этого отрицать нельзя».
— Больше он вообще ни на кого наезжать не будет! — продолжала кипятиться Камилла. — По крайней мере, в Дьюпонте! Оскорбление по расовым мотивам при свидетелях — это, считай, билет в один конец отсюда! Вы же подтвердите мои показания?
Она требовательно посмотрела на каждого, включая Шарлотту, и дождалась, пока все по очереди утвердительно кивнули. По правде говоря, Шарлотта отнюдь не горела желанием выступать свидетельницей по делу этого парня — игрока в лакросс. Нет, он, конечно, проявил себя как самый настоящий жлоб, но ведь его слова по сравнению с теми оскорблениями, которые обрушила на него Камилла, были просто безобидными шутками, в крайнем случае — дружескими приколами. А Камилла… она-то как раз — самая настоящая сука. Шарлотта посчитала себя вправе воспользоваться этим, по-видимому, столь излюбленным словечком Камиллы. Добилась-таки своего, спровоцировала парня, а теперь хочет всех на уши поставить со своими «обвинениями». Да с чего? С какой стати? Этот парень вовсе не такой уж и мерзкий. Мужественный. Грубоватый, но выглядит неплохо, даже шрамы от угрей его не портят… Она вдруг вспомнила Беверли, стоящую на четвереньках: «Где команда по лакроссу?» И вот теперь его наверняка исключат из Дьюпонта, может быть, даже разрушат парню всю его жизнь, а собственно говоря, за что? За то что назвал косоглазой козой такую с… стерву, как Камилла? После того, что она ему наговорила?..
Вульгарность и грубость Камиллы вызвали у Шарлотты отвращение. И дело было даже не в потоке омерзительных ругательств. Ее поразило само отношение Камиллы, сама постановка вопроса. В этом было что-то нездоровое. Набрасываясь на обидчика, Камилла как будто нарочно старалась уничтожить в себе все женское. Шарлотта вспомнила, насколько изумленный вид был у парня… Да, его это тоже поразило, застало врасплох… В общем, от всей этой истории у нее остался чрезвычайно неприятный осадок…
Девушка посмотрела на Эдама, словно надеясь получить от него какие-то разъяснения, которые помогли бы ей разобраться, в чем дело. Их взгляды встретились. Оказывается, Эдам и сам вот уже некоторое время смотрел на Шарлотту. При этом он продолжал сидеть на ступеньках практически неподвижно.