— Слушай, Шарлотта, тут меня осенила одна идея. — Его лицо осветила взволнованная улыбка которая часто бывает у людей, когда их внезапно озаряет какая-то мысль. — Почему бы нам не пойти к ним в общагу вместе? Я бы тоже хотел повидаться с Торпом. Специально идти — вроде некогда, а так и повод есть. Ты ему спасибо скажешь, а мне поговорить с Хойтом надо!
Шарлотту явно удивило это предложение. Несколько секунд она молчала, чуть покусывая верхнюю губу.
— Я… мне кажется, это не очень удачная идея… Я ведь Хойта совсем не знаю, и посуди сам, как это будет выглядеть: приходит к нему девушка, чтобы сказать спасибо, в компании приятеля, который, оказывается, собирает материалы для «Дейли вэйв»?
— Ладно, ладно. — Эдам поспешил скорректировать свое предложение. — Я не буду брать у него интервью. Отложим это дело до другого случая. Найду какой-нибудь более нейтральный повод, чтобы с ним поговорить. Просто, понимаешь, в такой обстановке у нас с ним сложится… более неформальный, более личный контакт. Когда я наконец решу взять у Торпа интервью, это уже не будет бестактной просьбой, он не станет смотреть на меня как на… — Эдам чуть не брякнул: «На наглого журналюгу», — но вовремя оборвал себя на полуслове. Еще не хватало, чтобы Шарлотта узнала лично от него, что многие студенты, и в первую очередь — как раз члены элитарных братств, а также и сотрудники университета, именно так и называют всех тех, кто имеет какое-либо отношение к «Дейли вэйв», — …на неизвестно откуда взявшегося парня, которому вдруг позарез приспичило расспрашивать его по поводу приключений, имевших место в ночь Скандала и… — Сам не зная почему, Эдам вдруг решил не повторять при Шарлотте слово «минет». По всей видимости, он просто не хотел использовать никаких грубых слов и выражений, которые могли резануть девушке слух, особенно в тот момент, когда просил ее об одолжении.
— Слушай, ну я правда не знаю…
— Шарлотта, поверь, это будет выглядеть совершенно естественно! Ну что, спрашивается, странного в том, что ты шла сюда и встретила знакомого, которому оказалось с тобой по пути? Мы поговорили и решили зайти на минутку к нашему общему знакомому. Не вижу в такой ситуации ничего бестактного или невежливого. — Для большей убедительности Эдам развел руками и вскинул брови, словно переспрашивая: «Ну что тут такого?»
Шарлотта покачала головой и даже поморщилась. По всему было видно, что ей никак не удается подобрать подходящие слова, которые четко объяснили бы причину ее нежелания идти к Хойту вместе с Эдамом.
— Может быть… может, я ошибаюсь… но ты же сам говорил… нет, я правда очень благодарна тебе… и ему… но ты говорил, что хочешь написать большую, действительно сенсационную статью, и тебе нужна вся информация… А что, если сам Хойт будет против? Особенно если ты захочешь включить в статью и ту субботнюю драку? Понимаешь, я и так чувствую себя виноватой: все-таки два дня прошло, а я ему даже спасибо не сказала.
— Да ему нравится об этом говорить! Если б не нравилось, никто бы об этом вообще не узнал. Он этим гордится! — Эдам чувствовал, что его показавшаяся поначалу гениальной и в то же время простой идея не прокатывает, что он на глазах из гордого и благородного спасителя превращается в жалкого попрошайку. Понимал, чувствовал, но поделать с собой ничего не мог. Слишком уж велик был соблазн. — Это факт! Ты пойми, Торп ведь такой парень. Мне об этом один его приятель из Сейнт-Рея рассказал, да и другие ребята говорили: больше всего на свете он любит сидеть и болтать про свои подвиги. Его друг, Вэнс, который был с ним тогда в Роще, — вот того действительно развести на интервью не удастся. Боится он или просто говорить не хочет, не знаю. Но молчит, и все.
В ответ Шарлотта тихо сказала:
— Ну вот, теперь я чувствую себя виноватой еще и перед тобой.
— Брось ты, Шарлотта… Никто ни перед кем не виноват. Просто давай пойдем вместе. Ничего такого я тут не вижу.
— Да я понимаю, — вздохнула Шарлотта. — Дело не в этом. Просто… я ведь собираюсь только поблагодарить Хойта… ну, понимаешь, соблюсти нормы вежливости… Сказала спасибо — и все. И уйти хотелось бы быстро, чтобы не было повода задержаться. А если мы придем вдвоем, то начнутся разговоры… И потом, если этот Торп действительно так любит поговорить о себе и своих приключениях, так зачем я тебе нужна? Почему бы тебе не позвонить и не договориться с ним о встрече?
— Да я же тебе говорю: уже пытался. Но он не знает, кто я такой. Мы знакомы с ним сугубо официально. Я уверен, Хойт согласится поговорить со мной, если окажется, что у нас есть… общие друзья.
— Извини, Эдам. — Эти слова Шарлотта произнесла почти шепотом, глядя к тому же куда-то в сторону. — Я просто хочу… развязаться с ним. Понимаешь, сказала спасибо — и все. — Наконец она подняла взгляд на Эдама и очень серьезно посмотрела ему в глаза. — Эдам, я тебе очень благодарна. Ты замечательный.
С этими словами она подошла к нему вплотную, положила руки на плечи, потянулась губами, как показалось Эдаму, к его губам — но в последний момент не то он ошибся в расчетах, не то она изменила решение и ограничилась тем, что чмокнула его в щеку.
— Спасибо тебе, Эдам, — повторила Шарлотта, — спасибо, что проводил меня, и вообще я очень рада была с тобой пообщаться. Как вернусь, я тебе сразу позвоню. Договорились?
Не дожидаясь ответа, она развернулась и быстрым шагом направилась к дверям Сейнт-Рея. Поцелуй в щечку? И в то же время, оглянувшись на прощание, она улыбнулась ему, как не улыбаются просто знакомому. Эдаму показалось, что Шарлотта готова расплакаться… Слезы любви?.. Да нет, вряд ли… Слезы радости? А собственно говоря, что это за хрень такая — слезы радости?
Слезы, взывающие к защите? А что, вот это похоже. Некоторое время назад Эдам уже разработал, как ему показалось, абсолютно верную теорию, согласно которой все наши слезы, любой плач являются на самом деле производным от мольбы о помощи. Родившийся младенец плачет, потому что чувствует свою беззащитность в этом новом для него мире. Он нуждается в защите — вот он и плачет, взывая к матери. Мы плачем, когда влюбляемся, но не в момент высшего счастья, а когда что-то не складывается: то есть человек оплакивает утраченную возможность стать защитником для кого-то, кому так нужна эта защита. Мы готовы плакать над могилами великих людей, которые, рискуя собой, защитили нас в те критические моменты, когда нам всем грозила опасность. Мы оплакиваем тех, кто добровольно отправился в мир теней ради того, чтобы защитить нас. Мы плачем над судьбой тех, кто сам нуждался в защите и не побоялся вступить в борьбу с силами зла ради того, чтобы защитить других. Все слезы так или иначе связаны с идеей защиты. Слез, которые не имели бы к этому отношения, не бывает.
Вся эта давно продуманная теория обрела в тот миг на аллее Лэддинг вполне законченный, подкрепленный ярким наглядным примером вид. Что могло быть лучшим доказательством ее правоты?.. Какие высокие чувства испытывали они с Шарлоттой, каким красивым, как в старинных романах, было их прощание. Особенно эффектно эта сцена выглядела именно здесь, в полумраке, в сказочном свете фонарей, на фоне старинных кирпичных стен с узорной кладкой, создатели которых давно покинули этот мир… Все говорило о прекрасных романах, о завоеванных сердцах… о предстоящих победах и великих свершениях… Когда вокруг так много красивого, светлого и высокого, разве можно быть несчастным? Вот оно — счастье: высокие отношения и возвышенные чувства! И земное воплощение всего возвышенного зовут Шарлоттой Симмонс.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
Камушек, наделенный разумом
Шарлотта стояла в одиночестве в пустом, похожем на пещеру холле Сейнт-Рея и ждала. Прямо перед ней на второй этаж вела широкая лестница с массивными перилами, покрытыми затейливой резьбой. К сожалению, сейчас, при обычном освещении, это покрытое краской свидетельство былого мастерства американских резчиков по дереву выглядело еще более обшарпанным и потертым, чем тогда, на дискотеке во вспышках стробоскопа и лучах дискотечных прожекторов.
Странный, какой-то смурной на вид парень, открывший Шарлотте дверь, предложил ей подождать в холле, пока он разыщет Хойта. Девушку удивило не столько его сросшиеся на переносице брови и то, что в бедрах он был шире, чем в плечах, а то, что у него был какой-то совершенно лишенный крутизны, абсолютно не «сейнтреевский» образ. Почему-то парень показался ей знакомым, но где она его видела, Шарлотта вспомнить не могла. Чувствовала она себя здесь абсолютно не в своей тарелке — отчасти из-за стоявшего в холле запаха: ощущение было такое, что здесь не только по субботам, но и каждый день, едва ли не круглосуточно, толпится множество потных, разгоряченных и давно не мывшихся людей. Запах напоминал тот, какой идет от деревянного пола, если на нем образовалась лужа из протекшей батареи. На самом же деле все объяснялось просто: этот пол очень долго — много лет — промариновывался галлонами пролитого пива.