Совершенно бессознательно она вдруг оторвалась от губ Хойта, откинулась назад и строгим голосом — да-да, как хозяин собаке — сказала:
— Нет, Хойт!
— Что — «нет»?
— Ты знаешь, что. — Пожалуй, это прозвучало не слишком любезно, чересчур коротко.
— Что я знаю «что»? — В его голосе звучал вызов, но на лице при этом было совершенно собачье выражение — так смотрит на хозяина собака, которую застукали за чем-то запрещенным. Получив хороший выговор, она стоит, понурив голову, и смотрит на хозяина печально-покорными глазами, явно гадая, ограничится ли дело словесной выволочкой или же последует шлепок.
Впрочем, это продолжалось недолго, Хойт быстро взял себя в руки и вновь стал королем Хойтом Крутым Сейнт-Реевским. Спокойным, даже холодным голосом, в котором читалось легкое презрение к столь непоследовательной позиции «партнера по переговорам», он поинтересовался:
— И что ты собираешься делать?
— Я пойду домой, Хойт.
Голос Шарлотты дрожал. Ей было трудно выговорить в один прием даже короткую фразу. Хорошо еще, что у нее хватило духу обратиться к Хойту по имени. Это придало ее словам хоть какой-то намек на уверенность в правильности своего решения. Более того, она даже нашла в себе силы провести ладонью по его левой — не пострадавшей в битвах и сражениях — щеке.
— Извини, Хойт, мне действительно пора.
Она попыталась на прощание чмокнуть его в губы, но он вдруг отвернул голову так, что губы оказались вне пределов ее досягаемости.
Теперь Шарлотта испугалась, что зашла слишком далеко — не позволив ситуации зайти слишком далеко, — и что все пропало и разрушено.
— Мне в самом деле очень жаль, Хойт.
— Вас понял, перехожу на прием, — отозвался Хойт с убийственно доброй улыбкой на лице. Эта улыбка не оставляла никаких сомнений в том, что он хотел сказать: «Учти, это последнее „прости“».
— Понимаешь, дело в том…
— Дело в том, что тебе пора. — Он пожал плечами и улыбнулся все той же доброй и в то же время не оставляющей никаких надежд улыбкой, а потом еще раз пожал плечами.
Шарлотта выбралась из машины и, перешагнув бетонную шпалу, обозначавшую границу периметра парковки, пошла напрямик по газону к воротам Мерсер. Ей почему-то вспомнилось, как она впервые подходила к этому туннелю, уводившему ее к новой жизни… вспомнился отец со своей чудовищной русалкой, вытатуированной на предплечье и, словно красный сигнал светофора, предупреждавшей посторонних: «Не суйся, хуже будет»… и как отец отказался от помощи студента-добровольца, опасаясь, что тому придется давать чаевые… а еще старый проржавевший пикап со спальными местами прямо в обшарпанном грязном кузове… потом семья Эймори и поход в «Шкворчащую сковородку»… в общем, все удары и поражения, которые ей пришлось пережить в первые дни своего пребывания в Дьюпонте… и как ей тяжело тогда пришлось… Как же долго она шла едва ли не к единственной своей победе — и как легко, буквально одним своим неосознанным движением превратила эту победу, этот триумф в поражение! Все, о чем могла мечтать девушка, попавшая в блистательный Дьюпонт из деревенской глуши, — ну, если не все, то главное: бойфренд — старшекурсник, красавец, живое воплощение типа воина-победителя, да что там — сама победа во плоти! И надо же было… сначала она позволила ему зайти так далеко… а потом маленькая девочка из Спарты вдруг запаниковала… обломала парня в самый неподходящий момент… Но ведь не должна же она была позволить Хойту то, что он собирался сделать… Это не было даже ее решением. У Шарлотты просто сработал рефлекс, такой же естественный рефлекс, какой вырабатывается у ребенка, случайно прикоснувшегося к раскаленной докрасна дверце печки… да-да, именно докрасна, как топили у них дома Чуть раньше нее к туннелю Мерсер подошла компания ребят и девчонок. Все было как всегда: девушки визжали и кричали — веселые и возбужденные оттого, что были с парнями, а один из парней что-то выкрикнул нарочито серьезным голосом, как и полагается произносить уморительные шутки — самые остроумные шутки в мире, с точки зрения визжащих девчонок. Старомодные светильники окрашивали их лица в нездоровый желтушный цвет, пока они не скрылись в тени туннеля. Шарлотта услышала гортанный рев хойтовского «шевроле», сорвавшегося с места. Глушитель прогорел, мелькнуло в голове у Шарлотты. Ее скромных познаний относительно устройства автомобиля вполне хватило на то, чтобы определить причину рева… вот папа — он бы в две минуты заварил этот глушитель, и ездить бы стало намного комфортнее… и она просто умирала от желания оглянуться и посмотреть в ту сторону, где разворачивался здоровенный «субурбан», даже зная, что отсюда, от входа в туннель, она не сможет увидеть, смотрит на нее Хойт или нет, но она умирала от желания оглянуться сквозь темноту и дурацкий болезненно-желтый, мертвенный свет бесполезных и аляповатых старомодных фонарей, отражающийся в ветровом стекле… она так отчаянно хотела взглянуть на него, словно сказать: «Хойт, я ведь не хотела тебя обидеть, я совсем не хотела рвать с тобой отношения!»
— Шарлотта!
Она оглянулась. К ней подошла Беттина, которая спросила озабоченным голосом:
— Эй, что случилось?
— А что — заметно?
— Ну… вообще-то да, — ответила Беттина. — Тебя ведь раскусить — дело нехитрое.
Подруги вдвоем вошли в туннель, который подсвечивали изнутри всего две специально подобранные слабенькие лампочки. Лучше уж вообще никакого света чем такой, почему-то подумалось Шарлотте.
— Что же я натворила! Какая же я все-таки ду-у-у-у-ура, — сказала она. Она проговорила это громче, чем собиралась, и эхо разнесло слова по всему туннелю. На мгновение «ду-у-у-у-ура» повисло в воздухе, как стон, как жалобный вой, как крик отчаяния.