— Хойт!
— Ну что?
Шарлотта нервно улыбнулась и сказала:
— Я не знаю… насчет этого. — Голос ее внезапно охрип.
— Все в порядке, не волнуйся, — сказал Хойт. — У меня кое-что есть.
Он дотянулся до тумбочки, взял с нее бумажник, распотрошил его и извлек на свет презерватив, приготовленный специально для этого случая. Видишь?
— Э-э… я не об этом. Просто я не знаю, я не знаю, должны ли мы продолжать.
До чего же хрипло звучал ее голос. Шарлотта даже больше не могла заставить себя растянуть губы в улыбке. Руки Хойта были уже на уровне ее бедер. Он навис над ней… огромная туша со здоровенным молотком… И все же он остановился. Вид у парня был такой, словно его ударили по затылку чем-то тяжелым. Он был удивлен… поражен и, кроме того, явно не понимал, что происходит.
— Послушай, но я ведь так хочу заняться с тобой любовью. — О, сколько мольбы, оказывается, может звучать в мужском голосе. — Я хотел этого, я ждал этого момента любви с первой секунды, как только тебя увидел.
— Да нет, ты не понимаешь…
— Я все понимаю — понимаю, что почувствовал тогда и что чувствую сейчас! — Что ж, звучало это пусть и излишне пафосно, но вполне убедительно. — Как только я тебя заметил на этой нашей вечеринке, то сразу же подошел к тебе. Я чувствовал! Там было столько народу, столько девчонок — но для меня была только ты. И сейчас остаешься — только ты!
— Да нет же, ничего ты не понимаешь… я никогда… никогда…
— Ты что, девственница?
Шарлотта лежала, губы ее были полуоткрыты, а мозг лихорадочно работал, подыскивая правильный — можно подумать, у нее есть выбор, — вариант ответа. И наконец ей удалось заставить себя выдавить одно короткое слово:
— Да.
— Ну тогда я буду аккуратно, потихоньку, — заверил ее Хойт.
На его лице появилась новая, не такая, как прежде, улыбка, словно говорившая: «Не-бойся-больно-не-будет-ни-капельки». Это была улыбка… даже не врача, а какого-то знахаря, чья преданность делу сохранения ее здоровья и преодолению всех испытаний гораздо глубже, чем формальная клятва Гиппократа: «Главное — не навредить».
— Все будет нормально. Бояться нечего. Я так давно этого хотел. Не волнуйся, все будет хорошо. Я обещаю.
Эта улыбка! Шарлотта внезапно озаботилась вопросом протокольной вежливости. А что будет, если она возьмет и вдруг решительно скажет ему «нет» — вот сейчас? На что это будет похоже, допустимо ли это после того, как она позволила ему зайти так далеко? На что это будет похоже — и разве не об этом ее предупреждала Мими, да и другие, говоря о приемах, устраиваемых на выезде? Хойт ведь, наверное, обидится — обидится, рассердится, а потом просто разозлится — и будет прав, если назовет ее стервой? Может ли Шарлотта допустить, чтобы ее считали стервой, которая раздразнила парня, завела его — да, завела, — завела, довела до точки кипения, а теперь лежит здесь голая, с раздвинутыми ногами, и при этом машет пальчиком и говорит: «Нет-нет-нет-не-ет»? Господи, на что это будет похоже — если Шарлотта Симмонс предстанет в таком свете? Да ее просто похоронят на задворках Дьюпонта и напишут на могиле: «Неудачница, стерва, ханжа и святоша». Все кончится, все оборвется, о ней забудут навсегда — о ней, Шарлотте Симмонс, которая могла иметь все! «Да Хойт же весь горит! Он хочет заняться со мной любовью… он любит меня!..»
:::::::Сильная приливная волна, цунами, ураган Сомнений::::::: «Но ведь нельзя… не могу я»:::::::
…И снова, снова молния в мозгу: «Может быть, он действительно меня любит! Может быть, после этого мы будем вместе… вы еще посмотрите, Мими и Беттина… и Беверли… я еще услышу, как они будут зубами скрипеть от зависти… и еще: я теперь тоже буду знать, как это бывает… больше не придется прятать глаза и стыдливо замолкать, когда люди заводят разговор об этом…»
:::::::стараться не смотреть на него:::::::презерватив, огромный молоток:::::::снова прилив, цунами, ураган:::::::Сомнения:::::::потянуть время:::::::нужно что-то решить:::::::да что тут решишь!::::::: «Послушай, Хойт:::::::подожди, подожди минутку, хорошо?»:::::::
Она не успела сказать ни «Послушай», ни «Хорошо», ни «Подожди», вообще ничего, а он уже попытался вонзить в нее свой молоток — неудачно. Еще одна попытка: Хойт даже зарычал.
Не получилось. А в Шарлотте уже поднялась волна боли. Еще одна попытка. Не получилось. Больно. Он не останавливается ни на мгновение. Его член работает настойчиво и ритмично, как таран, пробивающий крепостную стену. Еще один толчок, еще один удар, и он — там. Шарлотта вскрикнула от боли, а еще больше, чем от боли, — от удивления, а главное — от обиды. Как же так — эта здоровенная штука пролезла туда, внутрь нее… в глубину ее тела! — обида, обида! — и не только осталась там, а еще и двигается — взад-вперед, взад-вперед…
— О-о! — Обида, обида!
Хойт и его штука на миг остановились:
— Ты как — в порядке?
— М-м-м-м… — пробормотала Шарлотта.
На глазах у нее выступили слезы, и ей хотелось сказать: «НЕТ, НЕ В ПОРЯДКЕ! МНЕ БОЛЬНО, БОЛЬНО, БОЛЬНО, БОЛЬНО»… Но он все продолжал двигаться, взад-вперед, туда-обратно. БОЛЬНО БОЛЬНО. Звериный рык, рык и хрипы. Она попыталась заглянуть Хойту в лицо и сквозь пелену слез увидела, что его глаза закрыты. Он потел, рычал, закусывал нижнюю губу. Сейчас Шарлотта уже не могла остановить его, не могла даже попросить его двигаться помедленней, хотя бы потому… потому что она сама хотела увидеть на его лице это удовольствие пополам с болью, она хотела этого с самого начала, и сейчас она ни за что не позволила бы себе испортить парню эти мгновения. Она была уверена, что в этот миг обладания она была для него всем миром, а Хойт становился… он принадлежал ей, Шарлотте Симмонс, весь до последней частицы тела, до последней молекулы.
Движения Хойта становились все быстрее и быстрее. Раз-раз-раз-раз — ее тело вздрагивает вздрагивает вздрагивает вздрагивает вздрагивает и дергается дергается дергается дергается дергается от его толчков толчков толчков толчков толчков его веки сжимаются его лицо краснеет зубы скрипят скрипят скрипят скрипят скрипят челюсти сжимаются сжимаются сжимаются сжимаются сжимаются из глубины его горла вырывается какое-то хриплое хрюканье хрюканье хрюканье хрюканье хрюканье он наконец он издает громкий, долгий, не то блаженный, не то рожденный болью стон — и наконец его мышцы начинают расслабляться, и он лежит наполовину на боку, наполовину еще на ней.
— А-х-х-х-х-х-х, — наконец произносит Хойт тоном блаженной усталости и переворачивается на спину. Потом, не поднимая головы, спрашивает: — Ты как?
Он не смотрит на нее. Его глаза закрыты, а если он их и откроет, то взгляд упрется в потолок, потому что его лицо обращено вверх. Его тело не касается ее, они лежат рядом — но отдельно друг от друга.
Шарлотта постепенно приходит в себя, и ей кажется, что ее кожа потеряла чувствительность. Ну не может же быть так, чтобы Хойт не касался ее хотя бы ладонью, хотя бы одним пальцем.
Его глаза по-прежнему обращены к потолку.
Нет-нет, нужно просто немножко подождать, вот сейчас он приподнимется, обнимет ее, повернет к себе и мягким, самым ласковым голосом поблагодарит ее, скажет, что все было хорошо, что она сделала его счастливым, что близость с нею стала для него открытием и откровением… что его жизнь наполнилась новым смыслом, что он узнал наконец, как сбываются даже самые дерзкие мечты…
Вместо этого Хойт встает с кровати, направляется в ванную, и оттуда доносится его голос:
— Тебе полотенце дать?
— Нет, спасибо, — говорит Шарлотта дрожащим голосом.
Она вся дрожит — изнутри. Она больше не чувствует боли, но что случилось внутри нее? С ней явно происходит что-то неладное. Ей нужно, чтобы Хойт был с ней. Вот сейчас он вернется к ней и скажет ей что-то чудесное, то, что они оба никогда не забудут, а главное — от чего у нее станет светлее на душе, а боль, которую пришлось перетерпеть, покажется сущим пустяком. Может быть, Хойт скажет ей, лукаво улыбнувшись, что сюда, в эту комнату, она вошла прекрасной девушкой, а теперь стала прекрасной женщиной.
Хойт вышел из ванной и, не посмотрев на Шарлотту, сразу же стал натягивать трусы. Завязывая их на талии, он внезапно поднял голову, скользнул по ней взглядом… но не по ее лицу, а ниже, еще ниже, по ее все еще обнаженным бедрам… и обескураженно нахмурился.
— Твою мать, это что, кровь?
Шарлотта посмотрела туда же, куда глядел он, и обнаружила, что между ее ног виднеется кружочек из нескольких пятен крови. Она взглянула на Хойта, но он не смотрел на нее. Его по-прежнему озабоченный взгляд был прикован к засыхающим каплям крови.