— Ну… не знаю, не знаю, — со вздохом сказал Грег. — Все-таки это случилось полгода назад…
«Ах, ты не знаешь? — мысленно передразнил его Эдам. — А может, ты просто тоже в штаны наложил?»
Беверли уже уехала, и даже сквозь закрытую дверь комнаты Шарлотта слышала, как ее соседи по этажу тащат по коридору свои здоровенные сумки и чемоданы на колесиках, обмениваясь по дороге веселыми прощальными пожеланиями. Начинался великий исход по поводу Дня Благодарения. Слава тебе, Господи! Одиночество! Никто больше не будет косо смотреть на Шарлотту Симмонс. Слава Богу, она давно уже договорилась с родителями, что не поедет домой на эти каникулы. На заочном семейном совете было решено, что раз уж в этом году каникулы на День Благодарения выдались такими поздними — всего за две недели до рождественских, — то нет смысла дважды тратить деньги на дорогу.
Как оказалось, очень немногие из первокурсников приняли такое же решение. К счастью, ни с кем из оставшихся Шарлотта не была знакома Встречаясь трижды в день в пустом коридоре или непривычно тихой столовой Аббатства, они молча кивали друг другу примерно так же, как малознакомые пассажиры, плывущие на борту океанского лайнера. Помимо обязательного трехразового питания, столовая Аббатства расщедрилась в День Благодарения еще и на ужин с индейкой для всех оставшихся в университете «сирот-подкидышей». Что ж, впереди были четыре счастливых дня одиночества, омрачить которые могли только мысли о неумолимо приближающемся Рождестве. Да, там уже не отвертишься: на рождественские каникулы придется ехать домой.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
Во мраке ночи
На последних шести милях шоссе 21 любой путешественник мог убедиться, насколько высоко в горах затерян городок под названием Спарта. Старая двухполосная дорога петляет, петляет и уходит все выше и выше по непомерно крутому склону. Даже сейчас, сидя на пассажирском сиденье старенького пикапа, можно было ощутить, как машина преодолевает, преодолевает, преодолевает силу тяготения и ползет, прорывается, вгрызаясь в засыпавший весь асфальт снег. Еще в автобусе, полностью загруженном пассажирами и багажом, у Шарлотты возникло ощущение, что от такой нагрузки у него вот-вот «сгорит» сцепление, и огромный металлический параллелепипед покатится вниз, сначала, виляя из стороны в сторону, по дороге, а затем, переворачиваясь с борта на борт и на крышу, по почти отвесному склону. А уж как автобус смог бы проделать последние шесть миль до Спарты — просто невозможно себе представить. Но автобусы в Спарту больше не ходили. И дело, конечно, не в зимних снегопадах и заносах, хотя из-за них шоссе 21 действительно порой становится непроходимым. Главная же причина отмены маршрута — резкое падение спроса на билеты. С тех пор как все фабрики перевели в Мексику, а кинотеатр — единственный на весь округ Аллегани — закрылся, Спарта, и раньше-то, прямо скажем, не претендовавшая на роль крупного транспортного узла, совсем потеряла интерес для кого бы то ни было — если, конечно, не считать дачников и туристов, любивших здешнюю прекрасную, девственную, не тронутую рукой человека природу, — но они, естественно, приезжали на своих машинах.
В тот декабрьский вечер на последних шести милях шоссе 21 все было воистину первозданным, первобытным и девственно-чистым. Начался первый настоящий снегопад нынешней зимы, подул сильный ветер, и темнота вокруг словно сгустилась: ощущение было такое, что деревья, стоящие по обе стороны дороги, согнулись над ней и переплелись ветвями, словно желая похоронить под своей сенью дорогу — этот шрам, нанесенный природе рукой человека. Слой снега, наметенного на асфальт, становился все толще и толще. Дорогу засыпало прямо на глазах. Порой она совсем пропадала из виду, и тогда папа сбавлял скорость, наклонялся к самому ветровому стеклу и начинал негромко, буквально себе под нос, бубнить какие-то ругательства. Временами продвигаться приходилось буквально со скоростью пешехода, а там, где видимость позволяла прибавить скорость, старый пикап, упорно преодолевающий, преодолевающий, преодолевающий препятствия на пути, то и дело слегка заносило на поворотах. Папа настолько сосредоточился на дороге и управлении пикапом, что даже перестал расспрашивать сидевшую рядом Шарлотту обо всех сторонах студенческой жизни в Дьюпонте. Мама, которая сидела с другой стороны, тоже замолчала. Она внимательно, как и отец, наблюдала за дорогой, время от времени непроизвольно нажимая правой ногой на несуществующую педаль тормоза, дублируя действия мужа, а на поворотах, когда он начинал крутить тяжелый руль, тоже чуть поворачивалась в нужную сторону; когда папа переключал ближний свет на дальний, а через пару минут снова на ближний, пытаясь угадать, при каком освещении удастся хоть что-нибудь разглядеть сквозь пелену висящего и кружащегося в воздухе снега, она наклонялась к стеклу. Делалось это скорее машинально, потому что на самом деле пользы от этого не было никакой. В темноте, в снежном буране нет никакой разницы, с какой точки смотреть на дорогу — все равно толком ничего не видно.
Только Бадди и Сэму, скрючившимся на узкой лавочке, изображающей заднее сиденье в полуторной кабине пикапа, было решительно наплевать на дорожные условия и скорость приближения к дому. Обрадовавшись паузе в разговоре старших, они просто засыпали Шарлотту вопросами: мальчишкам страшно хотелось знать все самое важное про очень знаменитый колледж, откуда их собственная сестра приехала на рождественские каникулы.
— Шарлотта, — сказал Бадди, которому на прошлой неделе исполнилось одиннадцать лет, — а Трейшоун Диггс — он какой?
— Я с ним не знакома, — ответила Шарлотта. Ее слова прозвучали холодно и бесстрастно, хотя сама прекрасно понимала, что младшему брату следовало сказать хотя бы: «Знаешь, Бадди, я, к сожалению, еще не успела с ним познакомиться», — причем в этих словах, как и во всем, что она говорит, должна звучать неподдельная радость от встречи и общения с родными. Но Шарлотта не могла.
Прикинуться веселой и жизнерадостной — это было сейчас выше ее сил.
— Да ты что? — В голосе Бадди звучали в равной мере изумление и разочарование. — Неужели ты его даже не видела?
— Нет, — все тем же бесцветным, каким-то неживым голосом ответила Шарлотта. — Ни разу не встречала.
— Да ну, не может быть, наверняка видела. Какой он вблизи — в нем ведь семь футов росту?
Шарлотта молчала. Она прекрасно понимала, что такое поведение просто непростительно, но депрессия вытесняла все остальные чувства. Статуя Саморазрушения никак не могла сойти с пьедестала: настолько девушка была охвачена Скорбью.
— Бадди, я правда его не видела.
— Ну на площадке-то, во время игры — видела? — Вопрос брата прозвучал скорее как мольба.
— Я тебе говорю — вообще не видела. Знаешь, сколько стоит билет на матч? Кучу денег. Да еще попробуй его купи, даже если деньги у тебя есть. Я его и по телевизору никогда не видела.
В этот момент подал голос Сэм:
— А Андре Уокера видела? Он такой крутой. — Сэму всего восемь лет, но он уже знает, кто такой Андре Уокер. Странно это как-то — странно и грустно.
— Нет, его я тоже не видела, — ответила Шарлотта всем тем же безжизненным голосом.
— А Вернона Конджерса? — все еще не теряя надежды, продолжал допытываться Сэм.
— Нет.
Стон разочарования на заднем сиденье был исполнен дуэтом: первый голос принадлежал Бадди, второй — со слабым подвыванием — Сэму.
Когда все эмоции в тебе уже умерли, с удивлением обнаруживаешь, что чувство вины еще подает признаки жизни. К собственному удивлению, Шарлотта словно со стороны услышала свой голос:
— Вообще-то с одним баскетболистом я знакома. С Джоджо Йоханссеном.
— Это еще кто? — спросил Сэм.
— А-а, я, кажется, про него слышал, — сказал Бадди. — На какой позиции он играет?
— По-моему, он форвард, — не очень уверенно ответила Шарлотта — Он белый.
— Ну да, ясно, — понимающе кивнул Бадди, — у Дьюпонта в команде есть один белый. Он выходил на площадку, когда они играли против Цинциннати. Ну и как он — ничего?
— Да вроде бы, — сказала Шарлотта.
— А он высокий? — спросил Сэм.
— Да, очень высокий, — поспешно ответила сестра «Бедный Джоджо, — подумала она. — Даже мои младшие братья уже знают про Вернона Конджерса, а тебя никто и не вспоминает». Впрочем, эта мысль проскользнула в ее мозгу, также не вызвав никаких эмоций. Просто констатация факта.