Ласково обнимая свою «милую», Эдам привел ее на первый этаж — в книгохранилище открытого доступа. Здесь действительно было где затеряться и, укрывшись от посторонних глаз, спокойно поговорить. Бесконечные ряды металлических стеллажей, стоявших близко друг к другу, уходили, казалось, куда-то за горизонт. Книги стояли на них плотными шеренгами ряд за рядом. Полки поднимались от пола до самого потолка — к счастью, не очень высокого. Если бы не небольшая высота помещения — всего семь с половиной футов, — у человека, попавшего сюда, могло бы возникнуть ощущение, будто стеллажи вот-вот сомкнутся над ним, а книги рухнут и погребут его под толщей знаний. Впрочем, даже при невысоких потолках книгохранилище все равно поражало воображение своими масштабами. Стеллажи стояли на расстоянии всего тридцати дюймов друг от друга. Окон в этом помещении не было, и освещалось оно довольно скромно — рядами бледных, болезненно-голубых ламп дневного света, висевших на потолке в проходах между стеллажами. Эти лампы давали дополнительное ощущение уходящей вдаль перспективы, и дальние стеллажи просто терялись где-то вдали, в полумраке, пропитанном и насыщенном пылью с десятков тысяч почти не используемых, фактически мертвых книг. Впрочем, если подходить к делу строго, скорее следовало говорить о биополе, об особом излучении, исходящем от старых, некогда востребованных, а потом оказавшихся ненужными книг, потому что пыли как таковой в этом помещении быть просто не могло. Величественно парящая башня библиотеки, включая самые старые помещения, была не так давно переоборудована по последнему слову техники: ее оснастили новейшей системой отопления, вентиляции и пылеулавливания. Слишком уж большое внимание уделялось таким вопросам в свете охвативших общество в последнее время самых причудливых фобий, включая боязнь получить астму или аллергию из-за того, что где-то в подвале библиотеки лежат пыльные книги, и университету было дешевле раскошелиться на последние чудеса воздухоочистительной техники двадцать первого века, чем разбираться с жалобами недовольных.
Эдам продолжал покровительственно обнимать Шарлотту за плечи, и для того, чтобы протиснуться в узкий лаз между двумя рядами стеллажей, им пришлось тесно прижаться друг к другу.
Так они шли довольно долго, пока не забрались в какой-то дальний угол, где сходились под углом два стеллажа.
Шарлотта худо-бедно смогла наконец справиться со слезами, и Эдам спросил:
— Ну так что случилось-то?
— Да нет, на самом деле, наверное, ничего страшного, просто я наделала таких глупостей. Тебе это неинтересно будет знать… если ты, конечно, уже не знаешь.
— Уже не знаю? Что я должен знать?
— Значит, не знаешь.
— Да что случилось-то, Шарлотта?
— Вот скажи мне, у тебя такое бывало: живешь ты, живешь и вдруг совершаешь такой поступок, который совершенно не соответствует твоему характеру, идет вразрез со всеми твоими убеждениями и представлениями о жизни и морали? То есть ты сначала делаешь что-то неправильное, а потом страшно жалеешь об этом и не знаешь, как жить дальше?
— Ну… я… как бы тебе сказать… да, думаю, бывало… Ты рассказывай, рассказывай…
— Я, наверное, неправильно выразилась. В общем, это такой поступок… такой ужасный поступок, за который тебе потом… не просто стыдно, а сквозь землю провалиться хочется. Вроде бы уже и времени много прошло, а ты все думаешь и думаешь о нем.
— Шарлотта, хватит ходить вокруг да около. Ума не приложу, к чему ты клонишь.
— Знаешь, еще до рождественских каникул у меня был один очень интересный уикенд. Повеселилась, одним словом. — Шарлотта сказала это без тени улыбки на лице.
— Да что же такое ты могла сделать?
Девушка повернулась и посмотрела ему прямо в глаза.
— Эдам, — тихо и мягко сказала она, — обещай, что ты не будешь меня ненавидеть.
— Да с какой стати? О чем ты говоришь?
И там, сидя прямо на полу между стеллажами, она рассказала ему всю историю. Всю — от начала до конца.
Выслушав рассказ Шарлотты, Эдам ничего не сказал. Некоторое время он молча сидел, прижимая ее к себе. Девушка доверчиво положила голову ему на плечо и закрыла глаза. Так они просидели довольно долго, не говоря ни слова. Шарлотте было уютно в объятиях Эдама, несмотря на то что руки у него оказались ужасно костлявые. Он внушал ей доверие. Она твердо знала, что Эдам не станет пользоваться моментом и давать волю рукам. Его ладони не будут сновать по ее телу туда и сюда… туда… и сюда… Не станет он гладить ее по коленке — якобы для того, чтобы успокоить и ободрить. Чего-чего, а хитрости и коварства в нем не было совсем. Эдам обнял ее, чтобы успокоить и защитить. В какой-то момент он даже начал укачивать Шарлотту — так нежно, как ребенка. Если бы не странная обстановка и не сознание, что все это происходит в гигантском хранилище на девять миллионов книг, Шарлотта просто могла бы мирно заснуть.
Наконец, все еще продолжая обнимать ее, Эдам сказал:
— Да уж… — Долгая пауза. — Да, досталось тебе, Шарлотта. Но этот парень — просто редкостный урод! Ты ведь гораздо лучше, чем он! На самом деле эти крутые парни из братств — просто полный отстой, Шарлотта. Они женоненавистники. Вернее, они самые настоящие сексисты. Таких жлобов просто свет не видывал. Скоты форменные, настоящие животные. Причем животные в буквальном смысле слова. Они остановились в развитии где-то на самом нижнем уровне человекообразных, а выше подняться при всей своей крутизне не могут. Просто кучка тупых идиотов. В общем, ты пойми: в том, что произошло, твоей вины нет. Я думаю, ты сама это видишь. Это все из-за того, что они так относятся к людям. Мне ведь приходилось с ними общаться. У них стадное мышление, и самое страшное — это попасть под их влияние. Они стараются создать вокруг себя такую атмосферу, как будто… как будто… ну, как бы тебе объяснить… якобы они единственные по-настоящему крутые, а если ты не допущен в их круг и не смеешься над их идиотскими приколами, то ты чмо и неудачник. Как тебя только угораздило оказаться в их компании? С ними же так скучно. Время, проведенное в любом таком клубе, считай, потеряно. Зря потраченные нервные клетки и душевные силы. От них лучше держаться подальше и даже не дышать с ним одним воздухом — здоровее будешь. — Прокашлявшись, Эдам решил продолжить свою обвинительную речь: — С ними в одной комнате окажешься — считай, вечер пропал. Остроумие с их точки зрения — это матерные приколы и оскорбления в адрес окружающих. Шарлотта, они же не просто ниже тебя, их с тобой даже сравнивать бессмысленно! Ты посмотри на себя: у тебя все впереди, ты можешь сама строить свою жизнь, делать что захочешь, стать кем захочешь. Ты красивая, умная, и самое главное — тебе интересен окружающий мир! Знаешь, тебе сейчас больше всего помогло бы какое-нибудь приключение! Но, конечно, я имею в виду настоящее приключение, а не эти официальные балы студенческих братств.
Эдам все говорил и говорил, голос его становился все сильнее и громче, он жестикулировал все энергичнее и в какой-то момент даже сбил с переносицы очки. Перехватив их у самого пола, парень даже не удосужился водрузить очки обратно на нос: такое целенаправленное действие, несомненно, прервало бы поток его красноречия, а этого он сейчас позволить себе не мог. Размахивая зажатыми в руке очками, Эдам продолжал разглагольствовать:
— Ты ведь совсем не такая, как они. Ты принадлежишь к другому виду. Хотя о чем я говорю: ни к какому виду ты не принадлежишь! Ты уникальная! Таких, как ты, больше нет! Произошла какая-то ужасная ошибка — иначе я не могу объяснить тот факт, что ты уравняла себя с этим стадом. Ведь ты… ты — Шарлотта Симмонс!
«Я — Шарлотта Симмонс». Эдам, не знавший мисс Пеннингтон, никогда даже не слышавший ее имени, сделал тот же вывод, нашел тот же самый аргумент. Впрочем, это совпадение ничуть ее не порадовало. В этих словах, как Шарлотта теперь понимала, на самом деле никогда не было никакого смысла. Просто им обоим — и мисс Пеннингтон, и Эдаму — удалось, как им казалось, вложить слова похвалы в красивую и эффектную формулу. Шарлотте же сейчас было не до похвал и уж тем более не до грубой, откровенной лести. Девушка в депрессии упивается презрением к самой себе и не может позволить ют так запросто вывести себя из этого состояния. «Да, я — Шарлотта Симмонс…» Нечего сказать… как жалко, как убого звучат теперь эти слова похвалы самой себе… с некоторых пор они потеряли всякий смысл вместе со всеми похвальными речами в ее адрес… Единственным утешением для нее остались костлявые объятия Эдама.