С его уходом комната как-то сразу опустела, а в моё сердце вползла тоска.
- Послушай! – Я встрепенулась и удержала Набудина за руку, чтобы он не ушёл прежде, чем даст мне некоторые пояснения. – Ты назвал того человека Лугалем. Это его шуму?
Набудин свободной рукой мягко убрал мои пальцы, вцепившиеся в него как клещи.
- Неужели ты даже этого не помнишь? – Он сокрушённо покачал бритой головой. – Лугаль это не шуму, это – высший воинский титул. Нашего достопочтимого лугаля зовут Мескаламдуг. Он – единственный сын и наследник царя Абарги. Большой человек, перед которым принято смиренно опускать взор!
- Мескаламдуг, – шёпотом повторила я.
Наверное, с этой самой минуты произнесённое мною имя впилось в моё сердце, точно шип дикой розы. Впилось, чтобы повелевать им и чтобы однажды быть вырванным из него – с кровью и жестокой, мучительной болью...
- И этот большой человек награждает тебя за то, что ты исцелил меня? – снова спросила я Набудина, удивляясь, что такой важный чин, как лугаль, снизошёл до трогательной заботы о какой-то безвестной девушке.
Набудин посмотрел на меня с явным сожалением и ответил:
- Речь шла вовсе не о тебе, недотёпа, а о Нинтур, сестре лугаля. Девочкой, как и тобой, завладели омерзительные демоны, обитающие на дне реки. Но мне удалось изгнать их из её тела с помощью заклинаний. Теперь, хвала богам, принцесса Нинтур жива и здорова.
- Ты ведь и меня вырвал из смертоносных когтей тёмных демонов? – Я была признательна жрецу, только не знала, чем бы его отблагодарить.
Набудин улыбнулся – загадочно и, как мне показалось, лукаво.
- Тебя, дитя, спасла моя владычица – богиня Инанна! Я же, её скромный служитель, лишь немного помог ей...
Богиня Инанна! Та, что повелевает возрождением... Та, которая воскресила меня... Значит, она была здесь, со мной...
- Ты должна выпить это снадобье, чтобы поспать. – Жрец поднёс мне чашу с густым, остро пахнущим напитком. – Ты ещё слаба, и разум твой не окреп после тяжкого недуга. Счастье, что живой осталась и что люди лугаля вовремя вспомнили о нашем храме и не мешкая привезли тебя сюда.
- Что же со мной случилось? – проговорила я, озадаченная. – Я совсем не помню...
И тогда Набудин рассказал, как во время прогулки по набережной Пурамму* принцесса Нинтур оступилась и упала в воду, а я, оказавшись поблизости, бесстрашно бросилась в реку следом за ней. Наверное, мы обе родились, как сказал жрец, с божественной отметиной на темени: одной удалось вытащить из воды другую, но и её, когда она, нахлебавшись речного ила, пошла было ко дну, тоже успели спасти.
Жрец не назвал имя того, кто спас меня от гибели в водах Пурамму, но я подумала, что это мог быть только лугаль. Значит, своей жизнью я обязана Мескаламдугу. А он, в свою очередь, благодарен мне за тот героический порыв, который я проявила, когда пыталась спасти его сестру.
- Владыка вод Энки не дал тебе утонуть в речных волнах, люди лугаля привезли тебя к нам, а мы, служители богини, изгнали из тебя зловредных демонов грязной воды, – заключил Набудин, при этом продолжая настойчиво предлагать мне своё зелье.
- Но почему я оказалась на набережной? Может быть, я была там не одна? А если так, то меня, наверное, ищут. – Я пыталась строить правдоподобные версии, не теряя надежды хоть что-нибудь вспомнить.
- Раз ищут, возможно, когда-нибудь и найдут, – невозмутимо отозвался жрец и почти насильно влил содержимое чаши мне в рот.
После чего ошарашил меня совсем неожиданным заявлением:
- Ты должна знать, что отныне принадлежишь Э-анна, нашему храму. Ты – дар богине Инанне, ширку, посвящённая ей в знак признательности за её милосердие. Тебе выпал счастливый жребий, Шубад. Будь достойна его!
Задуматься над услышанным я не успела – провалилась, как на дно глубокого колодца, в долгий, но уже без видений, сон.
Пурамму – шумерское название реки Евфрат.
Глава 4
Утренний свет робко пробивался в жилище для паломников при храме Э-анна в городе Уруке, где я нечаянно-негаданно обрела пристанище. Поскольку все комнаты в доме, где обитали рядовые служители храма, были заняты, мне выделили каморку в жилище для паломников. Каморка была такой крохотной, что там помещалась лишь тростниковая циновка, которая служила мне постелью, и ларь, где хранились мои личные вещи. Толстые стены прочной, на совесть сложенной кирпичной кладки, казалось, поглощали все звуки. Однако, прислушавшись, можно было различить пение жрецов, возвещавшее наступление нового дня.