Проведя руками по лицу, я вскочила с постели, гонимая нагнетаемой этим пением тяжёлой тоской.
Прошёл месяц с тех пор, как я очутилась в храме Инанны и стала служить в нём в качестве ширку. Набудин сказал, что меня посвятили как дар божеству, а на самом деле я попросту попала в рабство. Названная ширку – «посвящённая», я выполняла в храме и на его землях любую работу, какую давали жрецы.
Работа у храмовых ширку была самой разнообразной и разной степени тяжести. От мытья посуды до ухода за пашней: начиная обработкой земли под посев, ухода за посевом и заканчивая сбором урожая. Основную рабочую силу в храмовом хозяйстве составляли рабы из местной бедноты и чужеземных пленников. Весь выращенный ими урожай принадлежал храму. Храм, в свою очередь, кормил работников, давал им крышу над головой и обеспечивал их одеждой, которая изготовлялась храмовыми ремесленниками-рабами.
В храмовых складах хранились урожаи земледельцев, оружие воинов, товары купцов. И богатый, и бедный, и вельможа, и воин получали положенное или принадлежащее им из рук жрецов. Жрецы не только исполняли обряды при божествах, заботились об их истуканах и лечили больных, но также вели учёт запасов, земельных наделов и числа рабов. Раз в месяц в храм приезжали сборщики налогов: за «месячиной», или, иначе говоря, десятиной (десятой частью всего урожая). На каждую деловую сделку выдавалась глиняная табличка с датой и оттисками личных печатей: управляющего храмовым хозяйством и царского чиновника.
Мне хватило одного месяца, проведённого в храме богини Инанны, чтобы понять: в руках жрецов сосредоточена огромная власть.
Внимательно наблюдая за служителями храма, я узнала, как устроена их иерархия.
Так, обладатель самой высокой культовой должности – верховный жрец – носит титул эн. Храмовый хозяйственник, который руководит деловой жизнью, называется санга. Ишиб проводит заклинания, очистительные обряды и церемонии жертвенного возлияния. Гуду отвечает за натирания и является помощником санги. Агризеген отвечает за организацию праздников, а забарад – за трапезу, которая подаётся божеству, воплощённому в истукане. Ниже в иерархии располагаются музыканты, певцы, танцоры, заклинатели змей и прочие представители творческих специальностей. К служащим самого низкого ранга относятся повара, мельники, пивовары, метельщики, грузчики и разные ремесленники.
В общем, если бы мне пришлось дать храму краткую характеристику, то я бы ограничилась одной фразой: «Государство в государстве».
И самыми бесправными в этом «государстве» были ширку. Ширку нельзя было ни продать, ни освободить, ни ещё каким-нибудь способом отнять от божества, которому его посвятили. Дети ширку также становились ширку: попав в это сословие, человек и его потомство навсегда оставались в нём. Обычно ширку выполняли самую грязную и тяжёлую работу.
Что касается меня, то, поскольку я попала в храм в сезон буру, то есть «время жатвы», работать мне пришлось в поле. Жали серпами: как глиняными с кремневыми зубцами-вкладышами, так и железными. При этом срезали только колосья, а солому убирали отдельно. Молотили с помощью скота, гоняя его по току, устланному колосьями. Применялась также молотильная доска, нижняя сторона которой была утыкана острыми камнями. Зерно провеивали на ветру и затем ссыпали на хранение в амбар. Из зерна на ручных жерновах и зернотёрках приготовляли муку. Из неё пекли хлеб в виде лепёшек. Зерно шло также на приготовление крупы и пивного напитка.
На уборке ширку работали не щадя живота, до седьмого пота. Жали и мужчины, и женщины, и молодые, и старики; дети и то таскали снопы. При этом все дружно сражались с мышами за собранные колосья, не давая грызунам сожрать их. К вечеру все валились с ног и засыпали, едва осилив ужин.
Никто не смел отлынивать от работы. И не только потому, что за каждым из нас наблюдал надзиратель со сплетённым из бычьих жил хлыстом, который он в любую минуту был готов «пустить в дело». Каждый понимал, что собранный урожай – это залог спокойной и сытой (если не случится война или природная катастрофа) жизни на несколько месяцев вперёд. До следующего урожая.
Иногда мне удавалось на несколько минут уединиться в пальмовой роще на берегу арыка. Я старалась освежиться, насколько это было возможно, и, глядя на своё отражение в воде, хотя бы немного привести себя в порядок.
С каждым днём моё отражение нравилось мне всё меньше и меньше. Под глазами залегли тени, глаза потускнели, в уголках рта появились горестные складки. Уже не говоря об огрубевшей коже ладоней, с трещинками и следами порезов от серпа. Красота и свежесть юности увядали. А после того, как мне обрезали волосы, я уже мало напоминала ту очаровательную красавицу, какой впервые появилась в храме Э-анна.