— Ладно, только недолго, бабушка Элсбет еще не звонила. Я не знаю, за что, но я должна буду срочно перед ней извиниться.
Перед своей мамой я тоже извинилась.
— Мне очень жаль, мама, — произнесла я, когда мы не смогли больше никого вспомнить, кто еще не позвонил.
— Со мной у тебя этот номер так просто не пройдет, — заявила мама. — Ты должна думать, прежде чем что-то делать.
— А если бы я сейчас была мертва? — спросила я.
— Было бы не лучше, — сказала мама.
Мда, спасибо и на этом.
Перед тем как уйти, я поискала папу и нашла его в саду. Он высаживал цукини на грядку.
— Папа! Ты тоже больше со мной не разговариваешь?
— А о чем ты хочешь поговорить, дочка? — Его лицо все еще сохраняло прежнее каменное выражение. — Приятного мало, ты согласна?
— Я никому не хотела причинить боль.
— Это просто смешно! — неожиданно закричал он на меня. — Как это ты хотела лишить себя жизни, никому при этом не причинив боли?
— Я думала, вас это не заденет так сильно… — Глупо, но по щекам у меня опять заструились слезы. — В последнее время дела у меня шли неважно, папа. Не только вы по-другому представляли себе мою жизнь — я тоже никогда не думала, что получится вот так! И потом, у меня есть определенная склонность к неврозу, и… хотя я боролась и пахала, как вол… в конце концов, у меня остался только один выход.
— Не всегда в жизни у нас все получается так, как мы себе представляли. — На лбу у папы вздулась вена, которая появлялась там, только когда он проигрывал в теннис. — Я тоже себе и представить не мог, что моя младшая дочь когда-нибудь попытается лишить себя жизни.
— Как я уже сказала, я никому не хотела причинить боль, — откликнулась я.
Мой отец сжал губы.
— По правде говоря, я ни по кому из вас скучать бы не стала! — вдруг выпалила я. А, ну вот, опять мое склочное подсознание себя проявило. — Все равно, что я ни сделай, вам все не так. Вы же стыдитесь моего цвета волос и моей профессии, вы стыдитесь того, что я все еще не нашла себе мужа. Я знаю, что вообще-то должна была родиться мальчиком. Вы четыре раза хотели сына, а получали «всего лишь» дочку. С каждым разом ваше разочарование становилось все больше. Но ведь никто не получает именно такую жизнь, какую хочет, правда? Человек должен довольствоваться тем, что у него есть.
Меня охватила такая ярость, что я даже перестала плакать. А мой отец, очевидно, был так поражен, что не смог ничего возразить.
— Ну, по крайней мере, теперь у тебя есть внуки, — добавила я, развернулась и ушла.
— Смотри, кто здесь у нас, — сказала Чарли, открывая мне входную дверь.
Этим кем-то оказался Оле.
Он смотрел на меня очень серьезно, насупив брови, так что они сходились на переносице. Никогда прежде я не видела, чтобы у него был такой взгляд. Обычно он смотрел на меня, словно я была младенцем Иисусом — никак не меньше: широко раскрытыми блестящими голубыми глазами.
Да ладно, чего уж там! Он был не единственным, кто одарил меня сегодня мрачным взглядом. К этому вполне можно привыкнуть.
— Нам нужно поговорить, — произнес Оле.
— Я ни с кем не хочу разговаривать. — Я обошла его и поплелась к Чарлиной комнате для репетиций. Мне жутко хотелось громко и от души поплакать в окружении коробок из-под яиц. К тому же выглядела я не ахти как. Волосы у меня были немытые, макияжа на лице нет (хотя это как раз было весьма кстати — я собиралась рыдать, так что все равно косметика бы стерлась), и на мне была надета футболка с красноречивой надписью «Fuck yourself», которую мне любезно одолжила Чарли.
— Она только вернулась от родителей, — пояснила Чарли. — Что, очень паршиво все было, да, Герри? А, мышонок?
Сама того не желая, я начала плакать прежде, чем успела дойти до дверей своей комнаты.
— Вот клуша, твоя мать! — возмутилась Чарли. — Вместо того чтобы радоваться, что ты еще жива, и задаваться вопросом, зачем ты это сделала…
— Зачем ты это сделала, Герри? — спросил Оле.
— Но я, же этого не сделала, — всхлипнула я. — В этом вся моя проблема.
— Так ты сняла номер в этом отеле только потому, что хотела свести счеты с жизнью?
— Оставь меня в покое, Оле. — Я попыталась закрыть обшитую коробками из-под яиц дверь. — У тебя своих проблем хватает, и мы в них не лезем.