Мир вокруг меня словно рухнул. В ушах зазвенело, а перед глазами поплыли чёрные точки.
– Боже – голос дрожал, а в горле встал ком.
– Врачи сделали все возможное, но… шансы невелики.
Я закрыл глаза, пытаясь справиться с нахлынувшей волной вины и отчаяния. Видел её лицо – испуганное, полное ужаса в последние секунды…
– Это я… это из-за меня… – прошептал едва слышно.
– Не надо так, – она мягко коснулась моего плеча. – Вы не виноваты. Я слышала от следователей, что было что то с машиной.
В палату вошёл врач, и медсестра отошла в сторону.
– Ну что, герой, как самочувствие? – доктор был настроен оптимистично или мне так показалось.
– Живой… – я попытался улыбнуться, но улыбка вышла горькой.
– Да, повезло вам. А вот той девушке… – сказал как будто издеваясь.
– Сколько я уже здесь? – раздраженно спросил, чувствуя, как усталость накатывает новой волной.
– Три дня. Ваши друзья и мама уже извелись от беспокойства, – врач сделал паузу. – Но теперь можно сказать – самое страшное позади.
– Для меня, – проговорил я, чувствуя, как внутри всё сжимается от ненависти к самому себе.
Врач неожиданно изменился в лице. Его взгляд стал острым, почти враждебным.
– Да. Вам бы обзавестись хорошим адвокатом, Михаил Николаевич, – он подошёл ближе и наклонился ко мне. – Ей всего двадцать, – еле слышно говорил он сквозь зубы. – Машина заглохла, когда ты въехал в неё.
Эти слова ударили сильнее, чем любой физический удар. Двадцать лет… Вся жизнь впереди, а я…
– Что… что вы имеете в виду? – прошептал я, чувствуя, как холодный пот стекает по спине.
– А то, что у неё нет шансов, – врач выпрямился. – Черепно-мозговая травма, множественные переломы. Она не выживет. И это только вопрос времени.
Комната начала кружиться перед глазами. Я закрыл их, пытаясь справиться с нахлынувшей волной отчаяния.
– Это я… это из-за меня… – прошептал едва слышно.
– Именно, – его голос был резок. – И когда её родители узнают, что у вас есть деньги на лечение, а у неё нет… Когда они узнают, что вы живы, а она…
– Не надо… – я попытался отвернуться, но боль пронзила всё тело.
– Надо, – он развернулся к выходу. – Советую найти адвоката. И хорошего. Потому что скоро вам придётся отвечать не только перед законом, но и перед её семьёй.
Дверь палаты закрылась за ним с тихим щелчком. Я остался один в полумраке, пытаясь осмыслить сказанное.
«Двадцать лет… Вся жизнь впереди…» – эхом отдавалось в голове.
Перед глазами снова и снова всплывало её лицо – испуганное, полное ужаса в последние секунды. А теперь… теперь она умирает из-за меня.
«Это я во всём виноват…» – шептал в пустоту, чувствуя, как слёзы бессилия катятся по щекам.
В этот момент я понял – даже если выживу физически, морально я уже мёртв. Потому что убил не только её будущее, но и своё собственное.
«Прости… прости меня…» – прошептал в пустоту, проваливаясь в тяжёлое, полное кошмаров забытье.
Но даже во сне её лицо преследовало меня – бледное, с закрытыми глазами, и последнее выражение ужаса, навсегда застывшее на них.
***
Реабилитационный центр встретил меня стерильной чистотой и запахом лекарств. Здесь всё было другим – от белых стен до равнодушных взглядов персонала. Но больше всего меня пугали взгляды других пациентов – тех, кто, как и я, учился жить заново.
Мой реабилитолог, Андрей Петрович, оказался человеком безэмоциональным и до крайности практичным.
– Итак, Михаил Николаевич, – начал он, изучая мою карту. – Начнём с малого. Сначала научитесь сидеть без поддержки.
– Я могу ходить, – возразил я, пытаясь подняться с койки.
– То, что вы называете “ходьбой” – это ковыляние с костылями, – отрезал он. – А нам нужна правильная ходьба.
Первые дни превратились в череду бесконечных упражнений. Сидеть, стоять, пытаться сделать шаг – всё это казалось невозможным. Мышцы, которые когда-то работали автоматически, теперь отказывались подчиняться.
– Расслабьте плечи, – монотонно повторял Андрей Петрович. – Переносите вес правильно. Не дергайте руками.
К концу первой недели я мог стоять у стены пять минут без поддержки. К концу второй – делал три шага с ходунками. Но каждый шаг давался через боль, через слёзы и желание всё бросить.
Однажды утром, когда я особенно плохо себя чувствовал, в палату зашла медсестра с неожиданным известием.
– К вам пришли, – сказала она. – Ваша мама и… друг.
В палату вошли мама и Макс. Мама сразу бросилась ко мне, начала причитать и плакать. Макс стоял в стороне, неловко переминаясь с ноги на ногу.