Понимаете, хорош тот путь, который естествен. Тогда ко всему вырабатывается естественное отношение. Помню, летом 1959 года нас включили в число кандидатов в олимпийскую сборную. Все остальные кандидаты поехали на Кавказ проходить акклиматизацию в условиях высокогорья — игры назначены были в Скво-Вэлли, в горах, а мы, все трое, остались. Нас особенно и не тащили — понимали, что у нас экзаменационный период. Да если бы и звали, мы бы все равно отпросились. Теперь такого не бывает. Вот, представьте, отпустили бы меня или другого игрока со сборов. Я бы задумался: а может, я не нужен больше? Потому что, если ты нужен, никто и никогда тебя не отпустит. У нас, во всяком случае, в хоккее считается, что вне сборов ты и режим соблюдать не будешь, и форму растеряешь, и еще кучу всяких грехов обязательно совершишь.
А на сборах к экзаменам не подготовишься. Это только в очерках пишут о людях, которые на сборах сидят над учебниками и успешно осваивают математику или там язык. Чтобы заставить себя в окружении людей, живущих определенными, одними и теми же интересами, отключиться от этих интересов, самому никого не замечать и сделать так, чтобы все тебя не замечали, для этого надо обладать сверхъестественной волей либо особой страстью к науке. Но мы же спортсмены, мы обыкновенные люди, и ничто человеческое нам не чуждо.
Еще раз повторю — мне повезло. Я закрепился в сборной, будучи студентом пятого курса. Лекций и курсовых работ уже почти не стало, центр тяжести к этому времени был перенесен на самостоятельные занятия. На пропуски и переносы экзаменов смотрели сквозь пальцы. Кое-какими привилегиями пользуются уже не только избранные, а многие студенты. Тогда и я в связи со множеством поездок «Спартака» и сборной дважды сдвигал сроки сессий.
Женьке и Славке приходилось хуже — они учились еще на младших курсах. Но тоже как-то выходили из положения. Славка как раз из числа людей, которые наделены необыкновенной волей и целеустремленностью. Женька попал в одну группу со своей будущей женой, которая училась блестяще и занималась с Женькой, как только у него выдавалась свободная минута.
По-моему, никогда в жизни я не испытывал такого чувства, как тогда, когда защитил дипломную работу. У меня словно гигантская гора свалилась с плеч. Было лето, прекрасная погода, я был свободен, мог заниматься чем хочу и не думать ни о каких долгах. А как вы думаете, что делал я первые три дня после защиты? Не поверите — чертил. Честное слово, чертил. Чертил диплом своему товарищу. Он должен был защищать его в конце месяца, но не успевал, ему было трудно — жена, дети. И мы с ним сидели три дня с утра до ночи и все успели. В другое время мне, пожалуй, и в голову не пришла бы такая мысль — делать кому-то чертежи: мне бы со своими делами управиться, мне и для себя суток не хватает. А тут подумаешь — три дня! Их, этих дней, у меня теперь впереди вон сколько!
Настроение у меня было превосходное, чувствовал я себя прекрасно, хотелось двигаться, что-то делать, как-то тратить освободившийся запас энергии, который казался мне беспредельным. Я защитил диплом 5 июня, три дня помогал чертить Жоре Корнишину, а 19 июня уже играл в футбол против «Пахтакора», впервые в жизни играл в футбол за команду мастеров. (Между прочим, я могу считать себя соавтором знаменитого клича «Шай-бу! Шай-бу!», который теперь знают, по-моему, на всех стадионах мира. Это тогда, 19 июня 1961 года, спартаковские болельщики, увидав на футбольном поле хоккеиста, стали подбадривать нас таким оригинальным способом: «Шайбу! Шай-бу!»)
Диплом я защищал уже после распределения. Меня оставили при институте. Где бы вы думали? На кафедре физкультуры. «Налаживай, — говорят, — спортивную жизнь МАТИ и одновременно готовься в аспирантуру». Я был рад: уж с этой кафедрой я свои хоккейные дела как-нибудь улажу, а с аспирантурой видно будет: заканчивая институт, я ни о какой научной деятельности и не помышлял. Но аспирантура тем не менее вошла в мою жизнь, вошла раньше, чем я того ожидал.