…Наступил сентябрь, пора было выходить на работу. И тут выяснилось, что место, на которое меня прочили, занято. Что делать? Я грустный бродил по институту и вдруг встретил профессора Николая Ивановича Полякова, заведующего кафедрой, отличного человека, который очень мне симпатизировал. Ему, видно, приятно было, что у него на кафедре занимается довольно известный спортсмен, член сборной СССР, и он всегда интересовался моими делами, расспрашивал о жизни, о хоккее. Я рассказал ему о своей беде.
— Брось ты переживать, — махнул рукой Николай Иванович. — Пустяки все это. У нас на кафедре есть место старшего лаборанта. Давай к нам. Будешь работать и диссертацию потихоньку готовить.
Выбирать мне особенно не приходилось, да и предложение профессора льстило. Недолго думая, я согласился.
Моя работа заключалась в том, чтобы помогать преподавателям проводить со студентами лабораторные работы. Снова пришлось засесть за учебники (к работам-то надо готовиться, особенно поначалу), снова началась трудная жизнь. Мы уже прочно вошли в состав сборной, хоккей требовал от каждого из нас всего времени и сил без остатка. А играли мы, как назло, неровно, со срывами. И ужасно переживали свои неудачи. Положение игрока сборной обязывает. Надо всегда быть «на уровне», иначе еще обвинят в зазнайстве, или скажут, что попал в сборную случайно, или что наш швейцарский успех — просто удача. В общем, это было нервное, суматошное, нелегкое время. Мне было 23 года — еще играть и играть, — но меня тогда уже раздирали противоречия: не пора ли бросить хоккей и целиком переключиться на дело, которое я еще считал для себя — если не сейчас, то в будущем — основным?
— Сколько лет ты будешь еще гонять по полю шайбу? — говорил мне профессор Поляков. — Ну три, ну четыре года. Только время потеряешь. А способности к научной работе у тебя явные. Сдавай в аспирантуру, года через три станешь кандидатом наук, будешь преподавать. Работа интересная. Всегда с людьми. Ну и материальная сторона… Сам понимаешь…
Я вообще легко поддаюсь уговорам, особенно если уговаривает меня человек, которого я уважаю. Я поступил на курсы соискателей, сдал на «отлично» кандидатский минимум по философии и на четверку экзамены по английскому и спецпредмету.
Так началась моя аспирантская жизнь. Я увлекся своей новой работой и делал ее охотно и с интересом, хотя чувствовал уже, правда не признаваясь в этом даже самому себе, что от спорта мне никуда не уйти, что я не сумею уже жить вне его интересов, вне его страстей, радостей и огорчений. Я трудился много и с удовольствием, любыми путями выкраивая время для занятий, то отставая, то наверстывая упущенное. Так, например, после Инсбрукской олимпиады и трудного сезона 1964 года у меня образовалась задолженность по языку: миллион печатных знаков технического текста и двести тысяч знаков — газетного. И за два с половиной месяца от этого «хвоста» ничего не осталось. Сейчас даже самому не верится, что я мог совершать такие подвиги во славу науки.
И вот летом 1966 года четырехкратный чемпион мира и диссертант Борис Майоров — в который уже раз в жизни — принимает решение, как всегда «окончательное и бесповоротное»: с хоккеем прощаюсь навсегда, принимаюсь за диссертацию. Ребята уехали отдыхать, а я провел все лето на одном заводе: точил образцы, рассчитывал, изучал литературу, начал писать вступление к диссертации и был чрезвычайно доволен собой и своей новой жизнью. Но все мои благие намерения пошли прахом, как только в Москве появился первый искусственный лед и по бортам хоккейных полей застучали шайбы. Я сыграл за свою команду матч, другой, третий, а потом…
Потом была победа в Вене, одна из самых прекрасных и ярких наших побед, были данные друг другу обещания «дожить до Гренобля»… Да и как было бросить все это, когда предстояла Олимпиада — самое заманчивое, самое желанное соревнование для любого спортсмена! Мы снова победили, и я искренне считал, что все мечты мои сбылись и я могу поставить точку. Я сообщил свое очередное «окончательное» решение ребятам и тренерам. Мне никто не сказал «нет», меня никто не отговаривал. Просто, отпуская меня домой со сборов, тренер «Спартака» Николай Иванович Карпов сказал мне на прощание:
— Мы, конечно, во всех матчах на тебя не рассчитываем, но в трудную минуту ты нам помоги. Я тебе, если что, позвоню.
Они уехали в Ленинград, а я остался в Москве. Занимался, отдыхал. Когда команда вернулась, я пошел на тренировку. «Просто так, для себя». Играл на тренировке в четвертой тройке. Потом наступило это самое «если что» — полуфинальный матч на приз газеты «Советский спорт» с «Локомотивом». Я сыграл здорово: забил два гола сам, дал Женьке пас, и он забросил шайбу в пустые ворота. Я чувствовал себя счастливым. Затем был финальный матч с ЦСКА — на приз «Советского спорта», за ним другой — на первенство страны, затем каждое очко стало для «Спартака» на вес золота…