— Видишь ли, — сказал он, — вроде бы я не могу пожаловаться на судьбу. Я приехал сюда на пять месяцев и получил за это по контракту пять тысяч долларов. Но деньги, даже большие, не вечны. А годы идут. Еще немного, и надо бросать хоккей. Что тогда? А диплом — это капитал на всю жизнь. За диплом я отдал бы все. Да теперь поздно.
На другой день мы встретились с Батчем уже на льду. Команда в Джонстауне оказалась сильная. Мы, правда, выиграли со счетом 9:5, но это объясняется тем, что в первом периоде они растерялись и пропустили в свои ворота восемь шайб.
Судьба свела нас с Мартином через год, опять на хоккейном перекрестке. Он уже вернулся в Канаду, в родной Китчинер. То турне по Канаде мы провели плохо, проиграли турнир в Виннипеге, но на последний товарищеский матч со сборной Канады собрались и победили со счетом 5:3. И снова на банкете мы сидим вместе. Теперь уже это не случайное соседство: Мартин сам подсел ко мне и весь вечер расспрашивал об аспирантских моих делах, о планах, интересовался, чем я буду заниматься, когда закончу играть. Так появился у меня новый приятель, которому, я знаю, моя судьба далеко не безразлична, которому знакомство со мной открыло какой-то кусочек нашей жизни.
В поездках по всему свету нам не раз приходилось встречаться с соотечественниками, которые или родились за границей, или уехали из своей страны навсегда. Первый раз я столкнулся с ними в 1960 году в Канаде — там особенно много украинцев, переселившихся за океан до революции. Мы прилетели в Келовну вечером, а утром у нашей гостиницы стояла большая толпа. Как только кто-нибудь из нас появлялся на улице, его окружали, и начинались расспросы. О том, как мы живем, о Москве, о Киеве, обо всем, что связано с родиной. Один из них подошел ко мне и стал объяснять, как надо играть против местной команды, присел на снег и долго вычерчивал схемы, показывая, как действуют канадцы в обороне, в атаке, на «пятачке», откуда чаще всего бросают по воротам, где у них самые уязвимые места. А потом вся эта толпа пришла на матч и болела за нас так, как болеют за «Спартак» в Москве, болела так, будто от нашей победы зависело здоровье и благополучие всех этих людей.
Мы уезжали из отеля на другой день в четыре часа утра — Келовна стоит в горах, и до аэродрома далеко. И когда мы вышли к автобусу, вся эта толпа была там. Они пришли проводить нас, пришли пожелать доброго пути, передать привет родине. И честное слово, будь на то их воля, они бы помчались за нами, из чужой для них страны, домой, пусть многие из них этого самого дома никогда и в глаза не видели. Да они и сами говорили нам о своей не слабеющей с годами тоске по родине.
— Так почему же вы не возвращаетесь? — спрашивали мы.
— Дом, имущество, бизнес — все здесь, — отвечали они. — Жена здешняя, дети почти по-русски говорить не умеют. Вот был бы один, и минуты бы не раздумывал
Мы уехали, а они остались. Остались в чужой стране. И не в качестве туристов, а навсегда…
Зачем повсюду ищут и находят нас эти люди? Зачем вступают в разговоры и расспрашивают о доме? Только раны бередят, только мучают себя понапрасну, дразнят свою тоску несбыточными мечтами. Да они и сами это понимают. Понимают, но, видно, не могут иначе, видно, это выше их сил…
Во время той же нашей поездки, на дороге из Китчинера в Трейл, нас встретили представители общины духоборов. Нам пришлось сделать остановку и пообедать в этой общине. Какой был обед! С блинами, борщом, клубникой. Настоящий русский обед — и приготовлено все замечательно, и приправы все наши. Что ж, может, эта иллюзия, эти запахи украинского борща и российских блинов и скрашивают как-то жизнь на чужбине.
Хоть и редко, но бывали и иные встречи с соотечественниками. Вернее, даже не встречи, а встреча. После матча в Филадельфии зашел к нам в раздевалку какой-то мужчина лет сорока и бойко заговорил по-русски. Земляка всегда приятно встретить, когда находишься вдалеке от дома. Мы ему охотно отвечали. Естественно, спросили, откуда он и как попал в эти края. Он, оказывается, перемещенное лицо. В 43-м году был вывезен в Германию, а теперь вот обосновался тут.
— Чего же вы домой не возвращаетесь? — спрашиваем.
— А чего я там не видел? Мне и здесь неплохо. У меня коттедж, два автомобиля, сбережения. И потом интересно по миру поездить. Вы вон путешествуете, играете. И я тоже хочу. Жил в Западной Германии, в Австралии, оттуда переехал в Канаду, сейчас стал американцем…
Ехать ему домой или не ехать — это, конечно, не наше дело. Но до чего же противен стал мне сразу этот малый! Разговаривать с ним больше уже не хотелось. Ребята от него разом отвернулись. А он, почувствовав, что атмосфера в раздевалке изменилась, быстро ушел. Мы еще немного помолчали, потом кто-то из ребят, ни к кому не обращаясь, сказал: