И все же, я думаю, Всеволод Михайлович одновременно с удовольствием и сожалением возвращается мыслями к тем годам, что провел вместе с нами. Хорошее время вспоминать приятно, грустно только, что оно прошло… Я никогда не забуду, как прощался Бобров с командой, как дрожал его голос и как стояли слезы в глазах этого отнюдь не сентиментального человека. Да и многие из нас вслед за своим тренером подозрительно зашмыгали носами.
…Вот сколько интересных, непохожих друг на друга людей, взявшихся за беспредельно трудную и неблагодарную тренерскую работу, встретилось на моем спортивном пути. Эти совсем разные и по характеру, и по темпераменту, и по степени талантливости, и по культурному своему уровню люди похожи, как близнецы, в одном: все они, как один, настоящие фанатики, до мозга костей преданные хоккею.
День двенадцатый
STOCKHOLM
Наш матч со шведами все еще на устах у всех наших. Сперва и на теплоходе и в «Мальмене» об игре сборной СССР говорили, употребляя только самые громкие эпитеты. Но чем ближе повторный матч с Чехословакией, тем более тревожный тон и у тренеров и у журналистов. Сегодня я почувствовал это, когда выступал на теплоходе. Тут уже сложился такой обычай: каждое утро туристы собираются в большом холле, и перед ними кто-нибудь держит речь. Сегодня моя очередь.
Слушают меня внимательно и, главное, доброжелательно. Мне это особенно приятно. У меня всю жизнь были очень сложные отношения с хоккейной публикой, и даже в самые лучшие годы и во время самых удачных матчей на мою долю приходилось обычно гневного свиста уж никак не меньше, чем аплодисментов. Лишь в самые последние годы отношение болельщиков ко мне стало меняться в лучшую сторону. И сегодня, как в последнее время на матчах, я чувствую с их стороны уважение и благожелательность.
Однако тон и характер вопросов свидетельствуют, что большой уверенности в благополучном исходе первенства нет. И победа над шведами не принесла особого успокоения.
С теплохода с туристами на их автобусе едем на стадион. Наши играют с финнами. Опять рядовая, серая игра. Рад только за Женьку Зимина. Наконец-то он забил свой первый гол на этом чемпионате. Да еще какой гол! Если бы был специальный приз за самый красивый гол первенства, Женька стал бы сразу одним из основных претендентов. Сыграл он в тот момент в своем духе — сольный проход, обманное движение, вратарь лежит в одном углу, а шайба — в другом.
Перечитывая эту дневниковую запись, я опять ударился в воспоминания.
Что верно, то верно: свиста на мою долю выпадало еще несколько лет назад куда больше, чем аплодисментов. Причем не за рубежом, а дома. Наверное, я в этом отношении могу считаться чем-то вроде рекордсмена. Приближался ко мне разве что Женька, мой брат. Очень сложные и запутанные отношения были у нас с хоккейной публикой. Если бы я сказал, что она, публика, была полностью права, а мы с братом во всем виноваты, то был бы нечестен. Ну, а в молодости я и вообще был уверен, что вся правда на моей, и только на моей, стороне.
У зрителя есть свои любимцы, которых он независимо ни от чего встречает и провожает бурей оваций. К их числу принадлежит, например, Александров — постоянный фаворит хоккейных трибун. А, скажем, Виктор Якушев, игрок такого же класса, всегда немного в тени, к нему относятся благожелательно, но довольно спокойно. Меня же вечно одна часть публики встречала восторженно, другая — неистово освистывала. И этот прием трибун я всегда переносил очень тяжело — обижался, кипятился, хотел доказать его несправедливость и зарабатывал новые нарекания.
Я понимал, что причина такого необычайного отношения ко мне не моя игра, а мой характер. Но меня это вовсе не утешало. Понадобились годы и годы, чтобы расстаться с репутацией злостного нарушителя порядка на поле. Да и сейчас еще я чувствую на себе слишком пристальный взгляд судей, а когда получаю даже двухминутное наказание — вещь в практике любого игрока вполне заурядная, — снова ощущаю себя прежним Майоровым, от которого болельщики постоянно ждали какого-нибдуь подвоха.
Но я давно уже не «тот» Майоров. Я стал старше и опытней. Я научился сдерживать себя. Мне пришлось сделать это: еще можно снести, когда удаляют и распекают ведущего игрока и капитана, но когда такое случается с играющим тренером — а я уже рассказывал, что был им некоторое время, — то тут уж никому ничего не объяснишь. Не буду скрывать: в этой шкуре «примерного ученика», которую я вынужден был натянуть па себя вместе с тренерской должностью, мне было поначалу очень трудно и неловко. Первое время у меня даже игра не клеилась, так много думал я о том, чтобы, не дай бог, не нарушить правила, не пуститься в объяснения с судьями.