Еще одно неподвижное мгновение, хотя можно было разглядеть, как на заднем плане объятые ужасом клиенты пятятся все дальше; кассирша зажала уши руками, потому что выстрелы прогремели слишком громко. Майлза колотило в безудержной панике, Аманда застыла, завороженная кровавой драмой. Затем, чересчур поспешно, Майлз и Аманда перескочили через упавших охранников и устремились к двери, предположительно к ждавшей машине. Однако у третьего стрелка хватило ума метнуться к стойке и подобрать упавший мешок с деньгами, после чего он приказал клиентам оставаться на месте, подкрепив свои слова угрожающими движениями револьвера, уже полностью разряженного, однако никто, судя по всему, не обратил на это внимание. Затем стрелок нагнулся, подобрал брошенный револьвер Майлза, но не убежал в панике, а хладнокровно спиной пошел к выходу, держа толпу под прицелом. В дверях он развернулся и скрылся.
— Ты его узнал? — спросил Энто, когда фильм оборвался, сменившись царапинами и пятнами свободного конца. — Да, это он. Тогда ему был двадцать один год, его только что выгнали из престижного университета. Он понимал, что придется с позором возвращаться на Юг, где ждет разочарованный папаша, который заставит его вкалывать в каком-нибудь самом нудном отделении своей строительной фирмы. Малыш Томми не был готов к такой жизни, поэтому окунулся в бостонское подполье, отпустил длинные волосы и гвардейские усы. Плохо, что у него не хватило гормонов отрастить бороду. Он курил травку, трахался с кем ни попадя, ходил на демонстрации, пил дешевое вино и встречался с разными людьми. Каким-то образом он стал прикрытием при ограблении банка, затеянном тогдашними радикальными героями. Его все знали только как Томми, и он сам лишь потом выяснил, кто были эти мальчишки и девчонки, в духе ИРА любившие всякие штучки вроде боевых прозвищ. Для него Майлз и Аманда были Ником и Норой — такие революционные псевдонимы они себе выбрали. Томми выдали деньги на проезд, и в тот же вечер он отправился на автобусе в Атланту, где, можно поспорить, сразу же сбрил усы, постригся и стал аккуратным и ухоженным, каковым остается по сей день, а в Бостоне он с тех пор не был ни разу. Кинопленку каким-то образом выкрал из полицейской фотолаборатории сотрудник, симпатизирующий радикалам, а поскольку потерю искали, он доверил ее тому, кого любили все тогдашние мальчишки и девчонки, — святому журналисту-коммуняке О. З. Харрису. У него эта улика пролежала тридцать с лишним лет, а тем временем Том Констебл строил свою жизнь, радуясь тому счастливому обстоятельству, что отец его умер в расцвете сил, оставив ему все свое состояние. Приняв этот подарок судьбы, Том многократно его увеличил, превратив в нечто гигантское, знаменитое на весь мир. Итак, снайпер, теперь ты полностью в курсе. Неужели собираешься растоптать человека за минутную глупость, совершенную столько лет назад? Хочешь опозорить его имя? А как же милосердие? Как же тысячи сотрудников, которые зависят от успешного бизнеса его светлости, чему, разумеется, сразу придет конец, как только станет известно о его падении? Как же двести с лишним миллионов на благотворительность, выделенные за все эти годы, возможно, из-за чувства вины перед двумя пристреленными охранниками? В нашем плохом мире это большое добро, и оно перевесит мгновение безумия. И кто ты такой, чтобы судить Тома? Ты убивал, убивал и убивал, в основном бедолаг, делавших то, что они считали долгом перед родиной. И за это могущественный Боб Ли подстреливал их с расстояния в милю. Некоторые из них наверняка никого не убили и, скорее всего, так никого и не убили бы, поскольку тебе прекрасно известно, что большинство рядовых лишь отбывает срок до возвращения домой. Ты наверняка угробил кучу крестьян, которые ни сном ни духом в политике и патриотизме, простых работяг, помимо воли отправившихся в дозор, где их скосил всемогущий снайпер одним нажатием на спусковой крючок. И ты собираешься судить другого человека за то, что он тоже нажал на спусковой крючок, причем разгоряченный, а не хладнокровно исполняющий смертный приговор, как это принято у снайперов?
Боб молчал. Он не промолвил ни слова после фразы «Ты слишком много болтаешь», которая, казалось, была произнесена еще в юрский период, но на самом деле лишь в триасовый — ДНП: «до начала пыток».
— Энто, ты до него не достучался, — заметил Джимми.
— Сам вижу, — отозвался Энто. — Наш Бобби не желает говорить. Он просто таращится своими глазами, превратившимися в маленькие твердые ядрышки ненависти, в черные зерна кукурузы. Дайте ему пистолет, и через секунду мы будем трупами. Бобби твердый человек. Он ничего не прощает, словно боевик из ИРА, черт побери.
— Сейчас я с ним немного поработаю, — заявил Имбирь. — Выбью несколько зубов, может, это выбьет из него несколько слов.
— Я этого не допущу, Имбирь. Мы мучители-джентльмены, а не сумасшедшие изверги, готовые размозжить себе в кровь кулаки. Хорошо, Свэггер, проявляй свой несгибаемый характер. Но сейчас я выложу кое-что, что, возможно, лишит тебя покоя, даже если мы оставим тебя на несколько часов одного в темноте. Лучшего предложения ты не получишь никогда, никогдашеньки, можешь даже не мечтать, за весь черный парад жизни, полной бессмысленных убийств. Хочешь — называй это профессиональной любезностью, снайперской честью, хочешь — считай проклятой сентиментальной слабостью, но выслушай меня и отправляйся спать, а потом посмотрим, удалось ли нам обеспечить твое молчание.
Набрав побольше воздуха, Гроган откинулся назад и уставился на Боба.
— Дело вот в чем. Есть предложение, на которое ты даже не надеялся. Ты получаешь свою жизнь.
— Как же так? — вмешался Имбирь. — Ты согласовал это с его светлостью?
— Помолчи, Имбирь. Его светлость отправился играть в ковбоев. Так что все решаю я, но если тебя это беспокоит, то напомню: его светлость не Клара Бартон. Так что, ребята, мы просто отпустим снайпера. Нам потребуется только его содействие, а затем честное слово. Он получит свободу, вернется к своим дочерям и той красивой женщине, к своей ферме или какой там еще земле обетованной. Только представь себе, подумай хорошенько: дом, очаг, любовь. Ты уже мысленно попрощался со всем этим, но, возможно, преждевременно.
Наступившая тишина быстро стала неуютной. Боб молчал, глядя в пустоту, будто слова Энто не имели для него никакого значения.
— Сейчас ты посулишь ему бабки, — предположил Джимми.
— На деньги он плюет, правда, снайпер? Он идеал, а мы четверо лишь плохенькие третьи копии. Доллары только запятнают его благородство. Нет, мы купим его другим. Мы должны заплатить ему честью.
— О чем это ты, Энто? Честь не монета, которую можно передать из рук в руки.
— Тут ты ошибаешься. Вот мое предложение, снайпер. Ты соглашаешься все это забыть. Поскольку ты держишь обещания, я уверен, что как ты скажешь, так и сделаешь. Мы, наемники, выполнили заказ его светлости. Но должна быть изюминка, и вот она: я уберусь отсюда, но не в Испанию, а в какое-нибудь другое место, похуже, и уже там взорву бомбу. Я выдам тебе его светлость на блюдечке, во всем признаюсь федералам, с копиями во все газеты и в Сеть. Я выложу все в долбаный Интернет. Представлю кое-какие специфические доказательства, отпереться от которых невозможно. Тем самым брат Хичкок будет очищен от обвинений и снова поднимется на пьедестал. А его светлость будет низвергнут. Я оскверню кодекс чести наемников, причем трусливо, в какой-нибудь стране, не имеющей соглашения с Америкой о выдаче преступников. Я буду жить в позоре и стыде, подсяду на наркотики и через пять лет убью себя сверхсильной дозой удовольствия. Вряд ли его светлость попадет под суд и отправится в тюрьму, но уверен, что его репутация будет разрушена и травля на протяжении оставшихся лет обеспечена, что, вероятно, ускорит конец. Итак, снайпер, подводим итог: в мире восстановлена справедливость, а ты жив и имеешь возможность все это видеть. Лучшего предложения не получал ни один человек.