— Значит, тебе можно с басурманкой? — не унимался казак.
— Правду говорит, — пробормотал Черноярец.
— Замолчи! — я толкнул есаула в грудь.
Иван упал.
— Правда колит в глаза, атаман?! — Черноярец вскочил на ноги.
— Уйди, Иван — доведёшь до греха!
Черноярец отошёл в сторону, злобно косясь на меня.
— Атаман! Батька! — кричал связанный казак.
Струг выплыл на середину реки.
— Атаман! Степан Тимо… — послышался всплеск, и крик замер.
С берега было видно, как возле струга забурлила вода — на поверхности лопались поднимающиеся пузыри.
Казаки хмуро, молча расходились, покидая круг. Я взглянул на застывшего астраханца — он смотрел широко раскрытыми глазами на реку, на то место, где утопили Хвёдора Запорожца.
— Видишь, какая она суровая, правда! Заглянешь ей в глаза и страшно становиться!
Горожанин, словно очнувшись, пугливо оглянулся на меня, молча поклонился в пояс и побежал вдоль реки в город.
— Леско?
— Я здесь, Степан Тимофеевич, — рядом неслышно вырос есаул, который старался не смотреть на меня, хмурился, кусал тонкие губы — видать, жалел утопшего.
— Приготовь струг гулять по Волге-матушке — пойдём мимо Астрахани! — приказал я ему глухим голосом. — Вина возьми два… нет, три бочонка!
Струг скользил вдоль астраханских стен. Чарки молча наливали, молча поднимали и молча пили.
— Помянем лихого запорожца! — только и сказал я.
Вечер выдался душным — где-то на юге, в татарских степях полыхали зарницы. Быть грозе. Выпитое вино разгоняло кровь. Становилось жарко. Я скинул с себя красный скарлатный кафтан, остался в белой льняной рубахе. Рядом, как обычно, сидела молчаливая княжна. Я откинул с её лица тонкую белую ткань. Её чёрные огромные глаза испуганно уставились на меня. Я невольно залюбовался её бледным, точёным лицом, изогнутыми, как татарский лук, чёрными бровями, пухлыми алыми губами.
— Не бойся! — я протянул ей полную чарку. — Выпей за упокой души Хвёдора Запорожца. Пей! — закричал я.
Она робко приняла чашу и, не сводя с меня тёмных, пугливых глаз, долго пила мелкими, судорожными глотками. Наконец протянула полупустой кубок. Я допил вино и выбросил кубок за борт. Всплеснула вода, из-за туч проглянуло вечернее солнце, и я увидел, как блеснул бок кубка, золотой рыбкой исчезнувший в речной пучине. Казаки молча смотрели на меня — чего теперь им ждать от атамана.
— Волга — мать всех рек, одарила ты меня златом, серебром, золотыми каменьями, наградила меня славой и честью, а я тебе ничего не дал в подарок. Прости, — я поднялся, посмотрел в тёмную воду.
Солнце вновь скрылось, налетел ветер, и чёрное речное зеркало покрылось рябью. Волны били в борт струга. Мрачная тень воды притягивала взор.
— Так возьми же у меня самое дорогое, что у меня есть! — выкрикнул я и, решившись, подхватил княжну и с размаху кинул её в тёмную воду.
Река успела принять лёгкий девичий крик, и княжна камнем пошла на дно.
Казаки окаменели. Первым опомнился Черкашенин:
— Атаман?!
Леско бросился к борту. Я перехватил его за плечо и бросил на дно струга.
— Сидеть! — рявкнул я и другим, изменившимся, внезапно севшим голосом сказал: — Всё, Леско, всё… Уже поздно.
Я медленно опустился на скамью, с удивлением чувствуя, как что-то горячее струится из глаз. Такое же горячее, как и кровь — прожигает щёки насквозь, мочит усы и бороду.
— Всё, — тяжело выдохнул я. — Наливай, Леско, полные чарки — помянем красавицу княжну и запорожского удальца Хвёдора.
С того самого вечера закончились пиры да гулянья. Я каждый день устраивал смотр казачьему войску. Есаулы учили ратному делу вновь прибывших, ещё необстрелянных людей — беглых стрельцов, ярыжников с патриарших учугов, беглых крестьян. Вспомнив молодость, свои посольства к татарам, договорился с тайшой и купил маленьких, выносливых татарских лошадок. 4 сентября 1669 года я покинул Астрахань, но лишь для того, чтобы вскоре вернуться.
Меня несколько раз окатили холодной водой. Я застонал.
— Живой, — облегчённо произнёс чей-то голос.
Бояре весело рассмеялись:
— Дюжий, чёрт! Шкура у него дублёная! Как придёт в себя, князь Одоевский приказал водой пытать.
— Во-о-одой?! — удивлённо протянул палач.
— Скоро государь придёт, почтит своим присутствием, так ты не перестарайся, — напомнил голос зеленоглазого дьяка.
— Ничего с ним не станется! — пробасил палач.
Меня рывком подняли на ноги. Подскочил дьяк: