— Так там, наверное, сейчас особист будет, — еле слышно пробормотал парень.
— Будет, конечно. И не особист, а начальник особого отдела, Демидов Пётр Петрович. А ещё комиссар полка, подполковник Ширин Аркадий Савельевич, и заместитель командира полка, и начальник штаба. А вы как думали?
— Да мы никак не думали, — пробубнил Коля, не поднимая головы.
— Это видно, — несколько успокоился старшина. — А думать надо, парень! Без мозгов на войне долго не протянешь. — Он глубоко затянулся, выпустил дым в потолок и продолжил: — Давайте-ка я вам постараюсь объяснить. — Иван Матвеич пригладил усы и устроился поудобнее на табурете. — Вот, например, выходит из окружения армия… — он обвёл взглядом ребят. — Сколько там человек, как думаете?
— Не знаем, — друзья пожали плечами.
— Плохо. А их насчитывается около ста тысяч, а то и больше. И, естественно, среди них попадаются дезертиры, трусы, паникёры, и таких немало. С обычными трусами всё ясно: с ними побеседуют, если это первый раз, вразумят и распределят по частям. Понятно же, война, страшно, — он на мгновение замолчал. — Представляете, на вас прёт танк, а у тебя только автомат… — снова пару секунд молчания, как будто что-то вспоминая. — Вот… — тяжело вздохнул он. — Это потом. О чём это я? А! Про трусов! Трусы тоже разные бывают. Один не выдержал атаки, побежал в тыл; другой тоже побежал, но при этом ещё и оружие бросил; а третий руки поднял и немцам сдался.
Иван Матвеич вновь обвёл взглядом ребят.
— И как поступить? С первыми двумя всё более-менее понятно. Да, оружие бросил, плохо. А может, и не бросал вовсе, потерял, раскурочило, да мало ли что. Но не расстреливать же. Комиссар с особистом проведут беседу и обратно в роту, — старшина упёр руки в колени. — Но самое гнусное — это предатели, которые согласились сотрудничать с фашистами. Ладно, если в плен попал раненый или контуженый, а если просто руки в гору, а?
Он прищурился, вглядываясь в лица ребят.
— Но я вас уверяю, что немцам рядовой состав не нужен, они ничего не знают. Что с них взять? Только попытаться завербовать, да и к нам обратно запустить. Вот такие иногда и появляются. И так им там мозги промывают, что они уже ненавидят всё русское: родину, друзей. Как будто это им всё чужое было. Вот и думайте, от испуга это или он и раньше так думал, — старшина помолчал, подбирая слова. — Я могу понять: испугался, побежал, война всё-таки, страшно, мины рвутся, снаряды, стрельба отовсюду, мёртвые товарищи, с которыми ты только что разговаривал и делился последней сигаркой, а тут он лежит и смотрит в небо стеклянными глазами. Но когда своих продают, — Иван Матвеич с такой силой ударил кулаком по ладони, что ребята вздрогнули, — вот того, с которым сигаркой делился, — он весь побагровел. —Тут давеча приводят одного такого. Разведка проходила рядом с небольшой деревенькой, там домов-то целых штук пять осталось. И видят, на расстрел выводят группу местных жителей, а там, четверо детей. Одному от силы годика два, — старшина сглотнул подступивший ком и продолжил: — Малой стоял, улыбался, а в ручонках вертел какую-то деревянную игрушку, даже не осознавая, что его сейчас не будет… — он повернулся к Коле. — Понимаешь? — Глаза Иван Матвеича полыхали такой ненавистью, что ребятам стало не по себе. — Понимаешь? — ещё раз сквозь зубы спросил он.
Коля испуганно кивнул, и следом за ним поспешили кивнуть остальные.
— Естественно, парни не выдержали, хоть и был приказ не обнаруживать себя. А этот гад… — старшина заскрежетал зубами, — сидел в доме и с немецким офицером чаёвничал. Когда его к нам привели, трясся, как осиновый лист, и плакал: «Я, говорит, не специально, мне страшно было, они меня живьём сжечь хотели», и показывал свои обгоревшие руки. Но когда и немецкий офицер на допросе, и местные, которых спасли наши разведчики, рассказали, как всё было, он просто ползал по земле и в ногах валялся. А на самом деле, сдал он немцам лётчика, которого подобрали местные и прятали в погребе… — старшина сделал паузу. — Ну, и расстреляли его. Правильно это или нет? — он помолчал, успокаиваясь. — Ладно, дальше. Ещё есть такой зверь, как паникёр. Он сам в истерике, да и других за собой тянет. Перед боем или во время авианалёта начинает трястись и причитать: «Всё, мол, пропало, нам хана!». Будет уговаривать вместе с ним покинуть позиции, потому что их раздавят. С пеной у рта доказывать, что командиры, сволочи, сами в тылу отсиживаются, а их, дураков, под танки гонят. Что война всё равно проиграна. И наслушавшись этого бреда, некоторые тоже поддаются панике. Как с ними быть прикажешь? Это же… Это… — старшина пытался подобрать слова. — Такая тварь! Хуже труса! Потому что он один может несколько человек обратить в бегство. У нас в батальоне солдат был, — Иван Матвеич задумался, вспоминая, — Болотов Костя, по-моему... Взял такого паникёра и пристрелил. Не церемонясь, прямо во время немецкой артподготовки, в окопе. Снаряды вокруг рвутся, а эта сволочь Костю за грудки схватил и орёт, что сейчас немцы их окоп захватят и они ни за что все погибнут. И как поступить?