Т.П.: Рита, она пишет, что ей стипендии не хватает на питание, я же мать, а она моя кровиночка.
Рита: (в сердцах) А у тебя сердце по ней болит, она твоя кровиночка, а я для тебя, что не кровиночка, выходит я подкидыш. Ты посмотри, на мне платье болтается, как на вешалке, а ты все деньги отправляешь туда, всё мама больше так не будет, мне 27 лет и я самостоятельная женщина, могу и без вас прожить.
Т. И.: Рита, ну хватит, у меня уже сердце так разболелось, что просто не могу.
Всё, думаю, шут с ними, с деньгами, надо спасать Татьяну Ивановну, а то, как бы чего не случилось. Потопав по полу крыльца, как бы оббивая пыль с ботинок, и в этот момент на пороге появилась Рита и спросила меня: «Сеня, а что так поздно?» — «Да так получилось», — ответил я, не вдаваясь в подробности.
Поужинал лапшой, правда на этот раз на молоке и лёг спать. Уснул быстро, так как, за целый день работы очень устал. Проснулся я от шума в дальней комнате, дверь её хоть и была закрыта, но между дверью и полом была щель сантиметра три, и мне всё было слышно, что там говорили. По всему было видно что, Татьяна только что пришла с гулянки, её прорабатывала Рита, а Татьяна изредка огрызалась. В то время, когда я проснулся, наверное, их разговор, подходил к концу и голос Риты сделал приговор Татьяне: «Учти, с завтрашнего дня ты никуда не ходишь, только в кино в среду и в субботу, а остальные дни дома, хватит позора на нашу голову». Слышно было, что Татьяна шмыгала носом, наверное, плакала, а как не плакать, такое наказание, сидеть дома. А ослушаться старшую сестру никак нельзя, так что придётся сидеть дома, но дома сидела она недолго, два или три дня, а потом снова пошло всё по-старому. Так вот в эту ночь я уснуть уже не мог, в шесть часов заговорило радио, и я встал собираться на работу. Чувствую, что не выспался, эти женщины со своими разборками не дали мне выспаться, но делать нечего, надо идти на работу. Помылся, доел вчерашнюю лапшу и пошёл в поле к комбайну. За штурвалом комбайна я прошёл один покосный круг, а круги пошли длинные по полтора часа каждый. К концу круга уже не могу, чувствую, что очень хочу спать, и засыпаю прямо со штурвалом в руках. Не думаю, так нельзя, надо немного поспать, а то в таком виде я дел натворю. Остановил сцепку, и пошёл к Валентине Ивановне, которая сидела на куче соломы и с Витей разговаривала. Говорю ей: «Валентина Ивановна, не могу стоять за штурвалом, засыпаю, замените меня» — «Хорошо Сеня. А что случилось, почему ты не выспался?» Я ей вкратце рассказал, что произошло в нашем доме, она выслушала и говорит: «Ну вот, ложись на эту свежую кучу соломы, и спи, а я сделаю два, а может три круга по полю, тогда тебя разбужу, и ты меня заменишь у штурвала». Так и сделали. Я залез наверх копны соломы, только что сбросившей соломокопнителем, улёгся и сразу уснул. Сколько я спал, я не знаю, но проснулся я от грохота работающего двигателя трактора, и в этот момент я почувствовал, как покатился куда-то вниз. Я открываю глаза и вижу перед собой гусеницу трактора, на которой я лежу, вперёд головой, а она двигается, в сопровождении шума двигателя трактора. Я пытаюсь опереться рукой, чтобы подняться и спрыгнуть с гусеницы, но она двигается и с ней моя рука, куда-то уезжает. Вот моя голова весит над землёй, и я эту землю вижу, ещё момент и трактор меня переедет своей гусеницей. Но в этот самую секунду трактор останавливается, а затем и двигатель трактора заглох, у меня в голове промелькнуло, всё приехали, а сам продолжаю лежать на гусенице. Вдруг слышу голос Николая: «Сеня, ты живой?» Николай помог мне подняться с гусеницы, я отошёл от места событий и уселся на землю, опустив голову, в уме прокручиваю случившееся. Я и сейчас помню то своё состояние, страха никакого не было, только какое-то странное ощущение, как будто всё происходило не со мной, а с кем-то другим. Подошёл Николай, тоже присел со мной рядом, сидим оба молчим. А что говорить всё ясно, ясно то, что всё хорошо кончилось, но это только для нас с Николаем, но не для Валентины Ивановны.
Вскоре сбежались все работающие на комбайне и шофёр машины, начались крики, толки, проверять, нет ли на мне царапин и ушибов, девчонки даже ощупывали мне голову, на предмет шишек от ушибов. Когда все поняли, что на мне нет ни царапин и ушибов, то, как всегда начали искать виновного случившегося. И тут на первый план вышла Валентина Ивановна, она, наверное, думала, раз она в экипаже старшая значит, она должна и судить. Я продолжал сидеть на земле, Николай ко мне наклонился и учтиво спросил: «Ну как ты, Сеня?» Я не успел ответить, как вмешалась наша командирша с обвинениями в мой адрес. «А что ему? — сказала она, — натворил дел, всех взбудоражил, а теперь и в ус не дует, сидит себе и всё тут». Она хотела ещё что-то сказать, как вдруг её оборвал Николай словами: «Хватит тебе причитать и без тебя тошно. Учи дома своих детей, а нас учить не надо, мы люди взрослые и в твоих нравоучениях не нуждаются». А что думаю, Николай мужик правильный, вовремя остановил наглую бабу, им только дай власть так они на голову мужикам сядут, с ними надо строже. Валентина Ивановна обиженно ушла в сторону и больше к нам не подходила. Я повернулся к Николаю и тихо говорю ему: «Ну что, Николай, поехали работать, а то и так много времени потеряли» — «Поехали», — коротко сказал Николай и мы с ним пошли к комбайну, а за нами потянулись девчонки на соломокопнитель.