Наконец, он выговорился и ждёт от меня согласия в его «заговоре». Но я толком не понял, что он хочет сделать с этими женатиками, да и кто они, эти женатики, а если смотреть в корень, то вся его затея мне не нравится. Но я всё же решил выяснить, что и к чему и поэтому спрашиваю у него: «Григорий, а кто эти женатики, как их фамилии и что в твоём понятии дать бой?» Григорий возбуждённо: «Сеня, ну как ты не поймёшь, мы уже не дети, ты я, наши одногодки уже взрослые люди и пора нам быть главными на хуторе. В общем, им надо набить морды, чтобы они поняли, что и к чему». Я на поставленный вопрос не получил чёткого ответа и решил уточнить: «Григорий, так кого мы должны бить?» Мирошниченко опять возбуждённо: «Как кого? Мышку Зверя, Мыколу Стаценко, да того же Мыколу Орленко. Он, хоть и бригадир, а в наши молодёжные дела лезет». Григорий замолчал, а я стою думаю, никак не могу взять в толк, зачем нужна эта драка, ведь мы все живём в хуторе и друг с другом постоянно встречаемся, а если подерёмся, то, как друг другу в глаза смотреть. Да и за что драться? Не нравится мне всё это, вот и всё. А если мне что-то не нравится, то я делать это не буду. Мало ли кому взбредёт в голову, какая-то блажь, что же я за неё должен в драку лезть?
Стою, молчу, всё услышанное перевариваю, а Григорий меня торопит: «Ну как, Сеня, ты согласен с нами пойти в бой?» Я подумал и решил Мирошниченко ответить конкретно, чтобы он ко мне с подобными вопросами больше не приставал: «Знаешь что Григорий. У меня в хуторе врагов нет и поэтому я драться ни с кем не буду. Ну а если кто такой появится, то я сам с ним разберусь и никого вокруг себя собирать не буду».
Повернулся и ушёл из клуба. Думаю, пойду к Алексею Беленко узнаю у него, с кем это он драться решил. Я точно знаю, что с Михаилом Зверевым он драться не будет, так как Лёнькина сестра Люба, замужем за Зверевым. Прихожу к нему он дома, я ему задаю такой вопрос: «Лёня, так ты что участвуешь в заговоре с Гришкой «Кабаном» против своего зятя?» При моих словах Беленко скривился и говорит: «Да пошёл он со своим заговором, Сеня, дурак он вот и всё». «Да нет, — говорю я Алексею, — Мирошниченко не дурак, дурак не понимает, что он делает, а это понимает и хочет нас, хуторских парней, натравить друг на друга и это больше похоже не на дурость, а на провокацию. Только зачем ему это надо я не знаю». Я как бы спросил у Алексея, но он, почему-то сидит рядом со мной на лавке и молчит. Ну, раз Алексей молчит, то разговор продолжил я.
Я был уверен, что причину такого агрессивного отношения к парням старше нас Алексей знает, он этого не может не знать. Алексею, почему то всегда было известно, что в хуторе делается. Ещё когда мы с ним работали с табуном, так он каждую смену мне рассказывал всякие хуторские тайны, о которых я даже и не слышал и поэтому про заговор Мирошниченко он тоже знает. Но я, как бы на этом вопросе внимание не заостряю, а отвлеченно говорю: «Слушай, Лёня, возможно Гришка по натуре такой человек, что ему обязательно нужен конфликт, иначе он жить не может?» Алексей помолчал, наклонил голову, затем скривился как будто он только что откусил зелёную сливу, а затем сказал: «Та я, Сеня, сам точно ничего не знаю, но как будто в клубе на танцах, Кабан с Мишкой Зверевым не поделили Таньку Хоменко. Ну, вот из-за этого Гришка и хочет с ним свести счёты. Ну, ты, Сеня, знаешь, что я никогда ни в каких драках не участвовал и не собираюсь это делать дальше. Так что пусть он со своими дружками делает разборки».
Алексей высказался и сидит, молчит, ну и я сижу, молчу, как бы я отношение к Гришкиной затее выяснил и этого достаточно. А кто там, что в клубе делил, мне это не важно. Но затем Беленко поворачивается ко мне и спрашивает: «А что ты сказал Кабану на его предложение?»
На что я ответил: «А что я ему мог сказать, мне вообще противно слышать такое. Я ему так и сказал, что это не про меня, у меня врагов в хуторе нет, а если такой появится, то я сам с ним разберусь и вокруг себя ни кого собирать не буду». «Ну и правильно, пусть со своей затеей сам мучается», — сказал Алексей. На этом мы разговор с Алексеем и закончили. Как там дальше было, я не интересовался мне, потом не до этого было.