Первым на броню заскочил командир роты, в ярости кричит на меня: «Чухлебов, прекратить стрельбу!». Я спокойно смотрю на него и говорю: «Так, товарищ капитан, я уже прекратил, разве Вы не слышите?» Далее наш диалог был таков. «Чухлебов, кто Вам разрешил стрелять из пулемёта?» — «Товарищ капитан, так Вы же сами сказали, что нужны дрова, вот я и постарался», — при этом показываю рукой на гору веток. Затем уже более спокойно он сказал: «Я думаю, Чухлебов, что Вы постарались этак суток на пять гауптвахты» — «Товарищ капитан, ну я же не для себя старался, а для людей, ведь ночи холодные, солдаты и простыть могут». В это время я услышал гул мотора машины, к нам приехал командир батальона, наверное, услышал выстрелы. Командир роты увидел нашего комбата и говорит мне: «Ну, всё Чухлебов, сейчас тебе командир батальона влепит по полной программе, пятью сутками не отделаешься».
Ротный спрыгнул с танка и пошёл навстречу машине командира батальона. Командир роты у нас был невысокого роста, худощавый, подтянутый, вид у него был спортивный. В то время ему было лет 35. Я тоже спрыгнул с брони на землю, стою в толпе солдат и жду своей участи. Мои друзья-товарищи меня хвалят, какой, мол, молодец, что никого не боясь, нарубил дров из зенитного пулемёта. А Володя Захаров сказал: «Сеня, ты такой смелый, что я бы с тобой в разведку пошёл». Я на него грустно посмотрел и говорю: «В разведку не надо, лучше ты со мной пойди на гауптвахту, а то мне одному там будет скучно». Танкисты дружно посмеялись над моей остротой.
А тем временем, машина комбата остановилась, он, как обычно, спокойно вышел из машины, зачем-то посмотрел на солнце, которое уже касалось верхушек деревьев, затем выслушал доклад нашего командира роты и спокойно спросил: «Что за пальба слышалась в пределах вашей роты?» Надо отметить, что наш командир батальона прошёл всю войну и для него стрельба из пулемёта это все равно, что из пугача гонять ворон в огороде. Это для нас, молодых солдат, не нюхавших пороха войны, стрельба из крупнокалиберного пулемёта, событие особой важности, а наш комбат, слышал канонаду и посерьёзней. Ладно, думаю, пугач пугачом, но если комбат приехал на выстрелы значит не зря, и чем для меня это кончится, я не знаю.
А в это время командир роты докладывал командиру батальона обстановку в роте. Ну, там, рота находится на батальонных стрельбах и ещё, кое-что, не очень важное для меня, а затем уже по простому говорит комбату: «Товарищ подполковник, у нас в роте с дровами просто беда, весь лес прочесали и нашли только несколько палочек, а ночи-то холодные, боюсь, как бы мои бойцы не простыли» — «Капитан Мезенцев, — спокойно сказал комбат, — Вы, что не слышали, что я у вас спросил? Я вам задал вопрос, кто стрелял в вашей роте, а Вы мне рассказываете про дрова. Отвечайте на мой прямой вопрос» — «Слушаюсь, товарищ подполковник. Стрелял из зенитного пулемёта старший сержант Чухлебов». Командир роты не оговорился, я действительно к этому времени был уже старшим сержантом. «И чем же вызвана была эта стрельба?» — «Старший сержант Чухлебов говорит, что он таким способом заготавливал дрова на ночь». И ротный рукой показал в ту сторону, где торчал голый ствол дерева и гора хвойных веток. Командир батальона смотрит на ворох веток и спрашивает у ротного: «Это что, всё из зенитного пулемёта старший сержант Чухлебов, нарубил?» — «Так точно, товарищ подполковник» — «Оригинальный способ заготовки дров. Даже во время войны, не помню, чтобы таким способом заготавливали дрова. А где Чухлебов, виновник торжества?»
Пока они разбирались, я возился около своего танка и всем своим видом показывал, что я очень занят и беспокоить меня не надо. Но командир батальона то ли не увидел, что я очень занят, бойцов-то вокруг меня было много, то ли моя занятость ему показалась несерьёзной, в общем, я услышал такие слова: «Старший сержант Чухлебов, к командиру батальона». Ну, думаю, началось.
Хотя если честно, то о том, что комбат будет меня ругать, я даже не думал. Я знал, что он это никогда не делает. Я служу в его батальоне уже давно, и ни разу не видел его злым, он, конечно, бывал не доволен действиями офицеров, но никогда на них не кричал. Самое резкое его замечание было такое: «Думать надо, когда говорите или когда делаете». А ко мне он относился всегда лояльно, Вы уже знаете почему. Да и вообще, он не походил на кадрового военного, каким я представлял их себе. Вот наш командир полка был похож на кадрового военного, по его походке, движению рук можно было понять, что это командир. Все его движения были резкие, слова короткие, хлёсткие, словно удар кнута. И всё-таки мне больше нравился наш командир батальона, высокого роста, подтянут, походка размеренная, но чёткая, а говорить с ним можно было просто почти как с гражданским человеком, но при этом, разумеется, соблюдая субординацию.