Я не знаю, как в других ротах бойцы к нему относились, а в нашей третей роте, танкисты его любили, а я его просто обожал. И вот теперь я быстрым шагом иду к своему обожателю, и не знаю, чем наша встреча закончится. Думаю, что, скорее всего, гауптвахтой, но для меня желательно не больше пяти сток, а то может получиться и десять суток, вот это будет уже плохо. Иду быстрым шагом, на ходу поправляя складки комбинезона под ремнём, подошёл, вытянулся в струнку и докладываю: «Товарищ подполковник, старший сержант Чухлебов прибыл по Вему приказанию». Командир батальона как-то спокойно спрашивает меня: «Старший сержант Чухлебов, скажите, за что Вы обиделись на эту сосну, что превратили её в дрова?» — «Товарищ подполковник, ночи стоят холодные надо костры жечь, а без дров и костров не будет, так вот я и постарался».
Я хотел ещё словечко ввернуть, насчёт фашисткой ауры, которая погубила моего брата Алёшу на войне, но не стал, подумал, что меня не поймут. Меня понимает только мой дружок, который сидит на моём левом плече, а другие могут и не понять. Хорошо если признают больным на голову и затолкают лечиться в санбат, а то могут и комиссовать. А это в мои планы не входит.
«Что дрова нужны, это верно, только куда Вы патроны списывать будете?» — заметил командир батальона. Я не понял, кого он спрашивает, то ли меня, то ли командира роты, но капитан Мезенцев молчит, и поэтому я ответил: «Так, товарищ подполковник, у нас же батальонные боевые стрельбы, патроны для того и даны чтобы их пустить в дело». Командир батальона подумал, зачем-то посмотрел на небо, а после этого сказал: «В общем, так, капитан Мезенцев, всё, что свалено пустить на дрова, часть отдайте второй роте, а на том месте, где сейчас торчит обрубок, всё убрать, заровнять землёй и засыпать хвоей, как будто здесь ничего и не росло. Неприятности с поляками нам не нужны. Кому поручите это сделать?» — «Так Чухлебову, он у меня в роте самый активный. Он наломал дров пусть сам же и заглаживает свою вину. Только вот чем он всё это будет делать, ведь мы ни пил, ни топоров не взяли, думали обойтись нашими топорами, которые в комплекте танков, но они такие тупые, что годятся только колья забивать».
Командир роты сказал эти слова и стоит, молчит. Тут я снова проявил инициативу, обращаясь к комбату говорю: «Товарищ подполковник, разрешите на Вашей машине сгонять в нашу роту, там у нас есть и пилы и хорошие топоры. Мы с Витей мигом, два колеса здесь два там». Командир батальона слегка улыбнулся и говорит: «Хорошо, езжайте». Затем подозвал своего шофёра Виктора и распорядился о нашей поездке. Я тут же снимаю комбинезон и слышу, как комбат говорит ротному: «У вас тут хоть чай есть? А то мой желудок не принимает эти сухари, прямо беда».
Я всё это слышу и думаю, как окажусь в части, то обязательно заскочу в столовую, может, что-нибудь из еды привезу для нашего комбата. В военный городок доехали быстро, это недалеко, всего километров двадцать пять. Я быстро загрузил в машину топоры и две пилы, сел в неё и говорю шофёру: «Витя, давай заедем в столовую, может какую еду, возьмём для нашего бати, а то в его возрасте сухари грызть как — то не очень».
Заехали в столовую, я побежал на кухню, думаю, хоть бы дежурил повар Сергей, ну тот с которым мы по боевой тревоге выезжали, тогда всё получится. Я на кухне всех поваров знал, но Сергей был мне ближе всех. Только заскочил в дверь кухни, смотрю, Сергей дежурит у плиты, но всё думаю, повезло нашему комбату. Подбегаю к нему и говорю: «Сергей, выручай, нашего комбата покормить надо, а то он от сухарей может согнуться» — «Много не смогу, — сказал Сергей, — ведь мы на вас не готовили, но ужин сделаю. Бери вон тот двухлитровый бидончик и неси сюда».
Сергей — настоящий повар, ходит по кухне в когда-то белой куртке, с черпаком в руке, налил полный бидон борща, затем в миску положил кашу, а сверху четыре котлеты, и говорит: «Вот всё что могу, сам-то есть будешь?» — «Да, — говорю, — борща бы хотелось» — «Ну тогда неси миску». Я ему принёс две миски. Он на меня вопросительно посмотрел, а я ему говорю: «И для водителя Вити». После сухарей, да холодной тушёнки из банки, борщ казался превосходной едой.