Дела...
Что же будет, когда я в реальности свою Анечку оприходую? Небось, парализует от инсульта на радостях.
Ну, блядь, Лисс, ты даешь!
И только потом, когда последняя яркая вспышка удовольствия схлынула, позволяя мне все-таки открыть глаза и снова вернуться в этот мир, я наконец-то вспомнил, как дышать. Но почти тут же вновь задохнулся.
Вот только на этот раз от паники!
Проморгался. Отшвырнул от себя рыжую шалаву и потер пальцами веки.
Снова присмотрел, но картинка ни черта не изменилась: под дождем, понурая и несчастная, по дороге, даже не огибая лужи, побитой собачонкой плелась Аня. Пыталась обнять себя своими ручками, и было видно, что она плачет навзрыд, вскидывая личико к хмурым небесам.
— Игнат, пожалуйста, трахни меня! Прямо сейчас! — томно пропела рыжая девица, тиская свои сиськи и одновременно едва ли не до пупа задирая подол платья, чем вернула меня в реальность. Затем проследила за моим взглядом и охнула, как-то странно улыбаясь.
А я за секунду вызверился.
Жестко прихватил ее одной рукой за шею, второй за подбородок и со всей дури дернул на себя, так что эта кукла тихо вскрикнула. А затем обманчиво спокойно заговорил, пальцами врываясь в ее рот, обнажая ряд зубов и чуть надавливая на них.
— Красивые, — улыбнулся я почти нежно, — ровные, белые.
— Игнат? — проскулила она, но я только оскалился.
— Хочешь проходить с ними до самой старости?
— Что?
— Хочешь? — еще сильнее стиснул я ее лицо и тряхнул ощутимо, а она часто-часто мне закивала.
— Да!
— Тогда сиди тут тихо и как можно скорей приобретай амнезию, поняла меня? А иначе ты останешься без этих милых зубок и без своей красоты. Поверь, я умею уродовать людей так, что мать родная не узнает. Кивни, если до тебя дошли мои слова.
И девчонка тут же в страхе затряслась, словно Каштанка.
— Чудесно, — отпустил я ее, заправляя вялый член в трусы и застегивая брюки. — Как только мы с Аней скроемся в подъезде, оперативно свалишь отсюда.
— Я ведь...
— Заткнись, — прошипел я, достал из портмоне несколько банкнот высшего порядка и швырнул ей, замечая алчный блеск в глазах.
А затем стремительно вышел из машины, почти сразу же забывая о том, что только что там произошло. Двигался торопливо, на ходу снимая с себя пиджак, подбегая к Арефьевой и кутая ее в него. Та вздрогнула, подняла на меня свои ясные глаза. На секунду замешкалась, а затем всхлипнула и еще горше разрыдалась.
— Анюта, малышка моя, что случилось?
— Конец света..., — тоненько завыла она, а я аккуратно подхватил ее на руки и прижал к своей груди, быстро устремляясь к входу в ее подъезд, пока эта девочка судорожно жалась ко мне, тонкими пальчиками тиская мою мокрую рубашку.
Пока я сам детонировал от ярости.
Сука!
Узнаю, кто обидел и убью на хуй!
Глава 8 – Катастрофа
Аня
Меркулов был пьян. Причем безобразно. Как говорила бабуля — в дугу.
Волосы всклокочены. Улыбка на таком любимом лице кривая. Глаза плывут. А руки делают то, что я совсем от них не ждала: нагло рвались ко мне, задирая подол платья и опуская с плеч тесемки лифа.
— Толь, ты что творишь, ну? — попыталась отбиться я, внезапно понимая, что совсем хрупкая против него и субтильная. Все равно, что камышик жухлый, чуть стоит применить силу, и я сломаюсь.
Вот и любимый парень пытался это сделать — раздавить мою гордость. Потому что ему так вдруг приспичило.
— А что, непонятно? — глумливо рассмеялся Меркулов, но почти тут же стих, а затем потянулся ко мне, но уже со щенячьей мольбой в глазах. — Ты такая красивая, Анюта. Всегда, но сегодня прям навынос. Понимаешь?
— Понимаю! Но, Толь, ты выпусти меня отсюда, пожалуйста, — уже не чувствуя веселья и радости, что он все-таки пошел на мировую, продолжала отбиваться я от его рук.
— Успеется еще..., — уже буквально набросился на меня Меркулов, разворачивая и вжимая спиной в холодную стену, выкрашенную в щербатую масляную краску.