А губы его, чужие и алчные, уже творили какие-то непотребства в районе моей шеи. Зубы прикусывали нежную кожу, гарантированно оставляя на ней постыдные следы. А затем и ладони жестко зафиксировали мою голову, чтобы я более не отворачивалась, тогда как язык Меркулова ворвался в мой рот, оскверняя меня кислым запахом и вкусом уже прилично перебродившего хмеля.
И меня затошнило.
— Толя! — закричала я, выворачиваясь все же из его хватки, но ненадолго. Меня почти сразу скрутили вновь, повторяя атаку на мой рот. А я с ужасом почувствовала, как затрясся подбородок оттого, что сухие, беспощадные мужские пальцы обожгли кожу бедер и попытались стянуть с меня трусики.
— Да заткнись ты уже! Сейчас хорошо будет!
— Нет! — заплакала я. — Я не хочу!
— Захочешь, — суматошно бормотал Меркулов, дергая второй рукой лиф моего платья и пытаясь добраться до груди, пока я худо-бедно от него прикрыться.
— Так не хочу, Толь!
— Романтика же, Анют. Все пацаны сегодня в ночь будут своих подружек девственности лишать, а кто и закреплять результат. А я чего, один лох буду? Из-за тебя и твоих тупых принципов?
— Отпусти! — слепо билась я под ним, уже не понимая смысл его слов, только чувствовала, как с каждой секундой пропасть между нами увеличивается.
И докричаться до слетевшего с катушек Меркулова становится все сложнее.
Он ведь уже меня не слышал и пёр к вожделенной цели.
— Носишься со своей целкой, как дура! — шипел он, расстегивая на себе ремень брюк и вжикая ширинкой, а я окончательно скатилась в панику.
— Не надо, Толя, — умоляя, простонала я, но тот даже не потрудился что-то мне ответить, продолжая грязно лапать меня между ног, за грудь и уже даже не целовать, а кусать.
И я совсем разбилась...
Вот так, что ли, пройдет мой первый раз, да? В грязном чулане, среди половых тряпок и чистящих средств? В тусклом свете мерцающей лампочки, что то и дело высвечивала паутину по углам?
Смешно? Представление какое забористое получится для бедных пауков, что жили здесь годами и никого не трогали, а теперь их заставили любоваться на то, как лишают чести глупую Аню Арефьеву.
А ведь мама говорила мне! Говорила! И не раз! А я ее не слушала...
Она же все моего отца в пример ставила, что совратил ее молодую да глупую, заставляя творить невообразимые вещи для него в постели, а потом бросил на произвол судьбы, когда распухшее от беременности тело молодой любовницы перестало его возбуждать.
Потому что распутником был он!
Потому что блуд и сластолюбие на первое место ставил, а любовь на задворки задвинул или вовсе списал в утиль за ненадобностью. Вот и я ему, плод его утех, оказалась не нужна. Как и мама, которая верила, что была ему дорога.
Была да сплыла! И ценность свою быстро потеряла.
Ибо только для того и понадобилась, чтобы разврат творить.
Я искренне верила, что мой Толя не такой. Что чувства для него важнее пресловутого секса, о котором с пеной у рта все одноклассники шептались по углам. Что любимому человеку чистота моей души будет важнее разнузданного поведения по пыльным чуланам.
Как же жестоко я в нем ошибалась.
Он такой же, как и все! Парням ведь только одно и надо, верно?
А любовь?
Я ее себе придумала...
— Хочу тебя, Анют! Сил нет! — шептал мне в горячечном припадке Меркулов. — Потрогай его. Смотри — он тоже сходит по тебе с ума.
И с силой дернул на себя мою ладошку, заставляя прикоснуться к своему члену. Горячему. Влажному. Омерзительному!
Именно в этот самый момент я и выучила мужской язык страсти в совершенстве. И теперь точно знала, как переводятся на понятный эти его последние слова: засунь свою гордость себе в задницу, милая. Спусти трусы и раскорячься поудобнее, пока я свои желания удовлетворять буду. А твои желания? Ну, мне как бы на них насрать, дорогуша...
Боже, какая же я дура!
— Нет! — что есть мочи, закричала я. — Нет!