Да так и завис на кухне, наблюдая за тем, как Арефьева одновременно пекла блины, варила кашу, заваривала чай и мыла свежую ягоду. Правда, были в этой идеалистической картинке и минусы.
Первый — Аня была одета в такое уродливое платье, что хотелось вырвать себе глаза. Бесформенное. Застиранное. С какими-то убогими рюшками на подоле. Цвета детской неожиданности.
Гадость!
Второе — ее волосы были собраны в безобразную гульку на макушке. Такую, которую обычно предпочитали старые девы.
Третье — мой неугомонный член, даже несмотря на все эти недостатки, встал по стойке смирно. Будто бы не он вчера два часа кряду шпилил, и в хвост, и в гриву горячую прелестницу.
Да что же это за проклятье-то такое, а?
— Черт! — выдохнул я и поправил стояк так, чтобы он никого в этом доме не напугал.
А Арефьева, услышав мой голос, тут же на месте, словно ужаленная подпрыгнула и ко мне повернулась, держа в одной руке лопатку, а в другой кухонное полотенце.
А всего через секунду затрясла головой, пискнула и отшатнулась назад, роняя из конечностей все, что было можно. А потом и вовсе глаза ладошками прикрыла.
И завопила истошно:
— Игнат, ты же голый!
Мама, роди меня обратно...
— Я же в шортах, Анют, — попытался я достучаться до благоразумия этой наивной чукотской девочки, но тщетно.
— А рубашки у тебя не найдется, случайно? — и сквозь пальцы на меня обвинительно зыркнула и вновь взвыла. — Ой, ты очень голый, Игнат! Очень!
Очень...
Я оглядел себя. Свой пресс стальной и косые мышцы живота, тонкую дорожку волосков, что убегала под резинку шортов. Проверил свой бицепс. Крепкий. Сухой. Что ей не так? Эта девушка вообще живая?
Другая бы пялилась, а эта...
Отмахнулся. Вздохнул потерянно и пошел на поиски рубашки, блядь.
Назад уже спустился при полном параде, разве что носки не напялил. Хотя и призадумался прилично или нет то, что Аня увидит волосы у меня на ногах и голые колени. Или в обморок от стресса бахнется?
Рассмеялся. Она может.
— Спасибо, — пролепетала Арефьева, одобряя мой обновленный вид, а затем поставила передо мной первое, второе и компот. Точнее — чай. — Извини, с кофемашиной не разобралась, а турки в шкафчиках не обнаружилось.
А сама как рак красная. Ручки дрожат. Ножки трясутся. Грудь ходуном ходит.
— Доброе утро, что ли? — улыбнулся я и руки протянул. — Может, сначала меня поцелуешь.
— Ой, — зарделась она еще сильнее, — ешь уже, Игнат, а то остынет. А поцелуи подождут.
Заебись...
Ну а так, что сказать? Круто! И очень вкусно — Анька готовить умела. Не так, как я привык — со звездами мишленовскими, но съедобно. А уж то, что все так своевременно подано, так вообще порадовало меня несказанно.
Что я и поспешил выразить словесно и физически.
Все же зажал девчонку и немного потискал, целуя в щеку и в шею, потому что губы от меня она стойко прятала. Отворачивалась и снова сопела про «неприлично». И вообще, она, мол, не такая и ждет трамвая.
Мне же стойко хотелось застрелиться.
С одной стороны какой-то восторг щенячий испытывал, что она в моей квартире. Почти моя. Почти в собственности. Такая вся сладенькая, маленькая и невинная. А я, злой и страшный Серый Волк, уже совсем скоро ее съем. Всю!
А с другой бесило, что она такая непрошибаемая пуританка с садистскими наклонностями. А иначе, зачем бы ей еще было меня пытать так адски. Да у меня член скоро в ее компании отвалится на хрен!
Но делать было нечего. Пришлось косить под знатного дурачка и везти Анечку, милую девочку, «на поиски квартиры». И вот тогда-то я и понял, что проблему, где позарез нужно было прописать на постоянку у себя эту девчонку, уже можно и закрыть. Тупо потому, что ценник на жилье в столице, да еще и в центре был по меркам Арефьевой просто астрономический.
К концу первого дня она рыдала в машине, потому что ей было, цитирую:
— Нехорошо и вообще неприлично разводить тебя, Игнат, на такие суммы страшные!
А через неделю она и вовсе смирилась с тем, что жить вместе — это не так уж и плохо, а самое главное — дешево. По крайней мере, не столь бьет по моему многострадальному кошельку. Я же выдохнул. А еще несказанно кайфанул оттого, что на столе меня теперь каждое утро ждал завтрак. А вечером, после работы, сытный ужин. Когда она все это умудрялась готовить, учитывая свою загрузку в институте, мне было непонятно. Но! Грешным делом, такая жизнь мне даже начала нравиться.