А вот это все: за что, почему и чем она лучше меня? Это банальная попытка найти для себя причину простить своего мудака. Ну и дать возможность уже ему загладить свою вину.
Все, других вариантов нет!
— Она же моя подруга! — и дорожки горючих слез потекли по щекам Ани, а я едва ли удержался, чтобы не закатить глаза.
А есть вообще разница, с кем ты был пойман? Можно подумать, что если это левая баба — то не беда. А вот если подруга, сестра или еще какая-то близкая персона, то все — прощения нет! Забавная бабская логика...
И единороги по небу летят.
— Ну видишь, не такая уж она тебе и подруга, как оказалось, — развел я руками.
— И давно это у вас? — сыпала моя невеста клишированными для подобного инцидента вопросами.
— А есть какая-то существенная разница? — пожал я плечами, правда, не понимая, для чего ей подобная информация. Что бы, что? Упиваться ей до потери сознания?
Смысл?
— Значит...
— Что?
— Ты меня никогда не любил? — и на этом месте Аня начала просто безмолвно рыдать. Грудь ее заходила ходуном, руки затряслись, подбородок отчаянно задрожал, мешая ей говорить внятно.
И мне даже стало ее немного жаль. За наивность эту, хуй пойми кем привитую. За непоколебимую веру в чудеса и в то, что люди, которые ее окружают — добрые самаритяне, а не сволочи, как я. И за то, что она была зомбирована всеми этими якобы нужными ей моральными ценностями.
Любовь!
Я не сомневался, что она существует, но точно знал: каждый из нас способен полюбить только одного человека — самого себя. Все остальное — из разряда фантастики, глупых женских романов и сказок на ночь, которые мама читает дочке, рассказывая про волшебного принца на белом коне.
Но дело в том, что мужики вообще волшебством не пахнут. Ни капельки!
— Любил, Анюта. Люблю. И буду любить, — не моргнув и глазом, соврал я, а затем добавил многозначительно, — просто мир немного сложнее устроен, чем ты себе нафантазировала.
— Я больше не хочу слушать это вранье, Игнат! Можно я просто уеду домой? — вытирая жгучие слезы со щек и некрасиво шмыгая носом, пыталась храбриться девушка, но я уже понимал, что она обречена.
— Нет, нельзя! — жестко рубанул я, порядком пресытившись этой трагикомедией.
— Но я больше ничего не хочу..., — потерянно застонала она, заламывая руки.
— А мне плевать, Аня. Ты сейчас же вытрешь слезы и нацепишь на лицо лучезарную улыбку. А после пойдешь под венец и скажешь мне «да». И это не обсуждается.
— Не обсуждается? Ты переспал с моей подругой в день нашей свадьбы! Ты предал меня! А теперь предлагаешь мне просто забыть об этом?
— Да! И ты сделаешь это. Потому что я уже забыл. Левый перепихон. С левой бабой. Без чувств. Без эмоций. Просто гимнастика.
— Но...
— А ты станешь моей женой. Любимой и единственной...
— Я не хочу быть такой женой, где об меня мой муж вытирает ноги, изменяя напропалую!
— Не хочешь? — цинично усмехнулся я.
— Именно! — кивнула она и задрала нос максимально высоко, хотя и выглядело все это до тошноты жалко.
Я усмехнулся. И кивнул.
— Что ж, хорошо. Как скажешь, Аня. Отменяем свадьбу, не вопрос. Но сначала давай пораскинем мозгами: что будет дальше, м-м? Куда ты пойдешь? На улицу или гордо на вокзал? А может, бросишь институт и вернешься в свой Мухосранск, где будешь, как и мать, до пенсии стоять за прилавком в замшелом супермаркете, обслуживая местный контингент?
— А вот и нет! — с жаром запротестовала девушка, но я только улыбнулся ее наивности и недальновидности.
— Ах, да! Я же совсем забыл! У нас же объявился любимый папка. К нему побежишь?
— Вот и побегу! Лучше с ним, чем с таким предателем, как ты!
— Да? Очень интересно. Посмотрим, как ты запоешь, когда тебя накачают наркотой, объявляя недееспособной, а затем в полнейшем невминозе отдадут какому-нибудь уроду, что станет трахать тебя до тех пор, пока ты не забеременеешь. И в таком состоянии, уж будь уверена, ты проведешь ни один год, пока не нарожаешь Миллеру выводок наследников, коих он воспитает по своему образу и подобию. А тебя за ненадобностью спишет в утиль, милая моя.