И только потом, отдышавшись и чуть придя в себя после истерики, я набрала на украденном телефоне номер мамы. Потому что никто, кроме нее, не мог мне сейчас помочь и подсказать, как же быть.
А я не знала!
Потому что сердце просило поверить Игнату и простить его, но разум еще сопротивлялся и подкидывал новую порцию угля в печь моего сокрушительного разочарования.
А там уж и гудки пошли один за одним. Но трубку никто не взял.
Ни на первом звонке. Ни на втором. В третий раз я набрала уже для галочки. Но неожиданно поняла, что трубку все-таки взяли, а после почему-то услышала не скрипучий от болезни голос родного человека, а совсем чужой.
— Да? Алло? Говорите!
— Могу я услышать Ольгу Арефьеву? Это ведь ее номер.
— Да — это ее номер. А вы кем ей будете?
— А где она?
— Не может ответить.
— Что-то случилось? — запаниковала я и даже на ноги подскочила.
А затем на заднем фоне услышала еще один мужской голос:
— Олег, кончай трепаться. Док сказал пока ни с кем не трындеть по этой теме. Давай, перекладываем тело на каталку и сдаем смену.
— Тело...? — прошептала я.
— Звоните завтра, — отмахнулись тут же от меня.
— Она... она... что? — будто бы со стороны услышала я свой надломленный голос, не в силах выговорить последнее фатальное слово.
А потом до моих ушей донесся ответ, который окончательно меня убил.
— Да, умерла. Час тому назад.
И отключился. А я упала на скамью и до основания разрушилась.
Я думала, что знаю, что такое боль. Но как же сильно я ошибалась. Потому что самое мучительное и запредельное — это заорать от ужаса. А потом потерять дар речи и погрузиться в пучину безумия, из которого уже нет выхода.
Только вариться в нем бесконечно, понимая, что все — в этом мире я осталась совсем одна.
Одна...
А дальше ад.
Не знаю, сколько я так просидела в этой оранжерее, рыдая и сходя с ума от боли утраты. Час, два, больше? Мне казалось, что абсолютную вечность. Я умерла внутренне. От меня ведь совсем ничего не осталось.
Только истошный вой.
И пепел...
Где-то сильно потом, за чертой, когда сознание погрузилось в непроходимый туман безнадежности, я вдруг услышала знакомый голос Лисса. Непривычно грозный. Даже злой. Властный. А мне его слышать все равно, что кровоточащие раны солью посыпать.
Невыносимо!
А он обнимать меня вздумал. К себе прижимать. Что-то шептал, успокаивал, на руках укачивал.
Такой обманчиво мой. Такой до сих пор, черт возьми, любимый. Но я отбивалась от него. Кричала что-то истошно, чувствуя, как пахнет он до сих пор слишком тяжелым ароматом Зуевой.
— Уйди! — орала я. — Ты противен мне! Не пойду за тебя! Никогда не пойду! Ненавижу вас! Ненавижу!!!
А он терпел. Что-то снова льстиво и красиво мне выговаривал. Поучал. Мол, в жизни случаются дерьмовые истории. Мы же не в сказке живем, а он не прекрасный принц, но любит меня.
Любит.
Да. Но трахает то, что под руку подвернётся.
— Никакой свадьбы! — окончательно утратив выдержку, закричала я. — Траур! Все! Мама умерла. Мне только что сказали...
Что в ответ? Лишь это:
— Блядь! Ебаные болтливые пидорасы!
Я даже слушать это трехэтажное нагромождение из запретных слов не стала. Потонула в своем сумбуре и печали. А спустя минут пять вздрогнула, почувствовав укол в плечо.
Сильный!
И вопросительно, но ошалело посмотрела на Игната. Но тот лишь гладил меня по голове и приговаривал:
— Все будет хорошо. Сейчас станет легче...
Кому легче? Ему?
Ему...
Стало, да. Потому что уже почти сразу я вдруг с облегчением вздохнула, понимая, что режущая боль в сердце отступила. И я снова могла не харкать гарью. И мир красками заиграл. И любимый Игнат улыбался мне, а я смотрела на него и понимала — мне без него никак.