— Аня, Аня...
— Я хочу вернуться домой! — расплакалась я еще горше, не выдерживая его равнодушия.
— Зачем? — будто бы и вправду не понимая, поинтересовался Лисс.
— Затем, чтобы почтить память женщины, что вырастила меня и воспитала! Девять дней! Сорок! Я ей должна их!
— Бред сивой кобылы, Аня, — отмахнулся от меня, как от назойливой мухи, Игнат, — никому эти пережитки прошлого не упирались! Но если тебе уж так приспичило горевать по своей дражайшей матушке, то горюй в душе, а не напоказ, давясь кутьей и блинами.
Боже...
— Вот, значит, что ты об этом думаешь? — задохнулась я от возмущения, прижимая дрожащие ладони к натужно тарахтящему сердцу.
Мне было так больно. До тошноты! До черных мушек перед глазами и спертого дыхания. Я не верила, что мир может носить таких циничным людей. И я не хотела становиться одной из них, слушая всю эту ересь.
— Аня, я думаю, что ты загоняешься, — выдал Игнат, а затем в одно хищное движение подсел на соседнее со мной кресло.
Легко преодолел мое сопротивление, а затем жестко прихватил за волосы. И вплотную столкнул нас лицами. Так, что я почувствовала, как сладко он пахнет табаком, мятой и соблазном.
— Не смей..., — перепугано прошептала я, но Лисс только рассмеялся.
— Ты — моя жена, Аня. Теперь ты не смей меня отталкивать.
И впился в мои губы таким развязным и пошлым поцелуем, которого никогда себе не позволял. И насиловал мой рот до тех пор, пока я в ужасе не почувствовала, что предательское тело откликается.
На движения его языка.
На прикосновения его рук.
На обещание продолжения...
И мне бы орать в полную глотку, что пальцы Лисса вовсю хозяйничали на моей груди, через ткань оттягивая и растирая напряженные соски.
И мне бы в беспамятстве падать в обморок, когда его ладонь нагло скользнула мне на бедро, а затем многообещающе накрыла меня между ног. И надавила, выбивая из моего горла протяжный стон.
Мне бы бороться!
Но получалось лишь позорно вытирать слезы с щек и ругать себя почем зря. За слабость. За неспособность бороться с этим мужчиной. И за незнание правил тех жестоких игр, в которые он вздумал со мной играть.
Отбивалась из последних сил и как могла.
— Что ты сделал с Ингой? — все же решилась спросить я, когда спустя почти десять часов наш самолет завис над райским на вид островом.
— Не волнуйся за нее, — пожал плечами Игнат, а затем потрепал меня по голове и прижал к себе, поглаживая меня по плечам и везде, где могли дотянуться его руки.
А там уж и самолет сел...
И жар тропиков опалил мою бледную кожу. Запахло раем, но на языке я ощущала лишь пепел. Восторга не вызвали у меня, ни вилла на берегу океана, ни белоснежный песок, ни даже самая настоящая черепаха, что плавала на мелководье, поблескивая в свете солнца своим панцирем.
Я будто бы вместе с мамой скончалась.
Но время шло...
День за днем.
И я уже не знала, куда бежать или плыть с этого острова, потому что Игнат натурально меня совращал. Притирался ко мне. Увещевал. Подлизывался. Неделю вокруг меня кружил, словно коршун.
То массажем побалует.
То подарками закидает.
То признается в любви так, что сердце дрогнет.
В один вечер устроил мне погружение с акулами. В другой на вертолете прокатил. В третий сам поймал рыбу и приготовил ее на ужин — для меня одной.
И с каждым новым днем я сходила с ума, ловя себя на том, что снова поддаюсь его чарам. Что таю. Что хочу поверить. Простить. И дать ему шанс.
Ведь он так меня просил.
А потом слезливо рассказывал истории о том, как его никто никогда не любил. Ни мать. Ни отец. Что он всегда для них был роботом, той самой программой с ножками, что обеспечивала их безбедную старость. Что он тоже, как и я, был нежеланным ребенком.
Что он не знает, как нужно любить правильно. Что я должна его научить...