— Игнат любит жаркий, страстный секс. С грубостью. С доминированием. Когда во время близости оба партнера горят и рвут глотки от наслаждения. Когда нет рамок, правил и тормозов. Когда нравится экспериментировать и открывать в себе новые, чувственные грани. И я давала ему такой секс, Аня. Я давала ему все, в чем он нуждался. А ты...
— Что я?
— А ты убогая и скучная фиалка.
— Фиалка? — усмехнулась я.
— Хрестоматийная, — согласно кивнула Инга. — Ты ведь даже целовать ему себя толком не позволяла. Сомневаюсь, что и сейчас хоть что-то изменилось. Я ведь тебя хорошо знаю. И то, как тебя выдрессировали твои мать с бабкой. Они так боялись вырастить живую и чувственную девчонку, что не заметили, как ты превратилась в сухую, забитую под завязку правилами и принципами ханжу.
— М-м...
— Что, тебе больше нечего мне сказать? Правда глаза заколола? — продолжала язвить Зуева, а я поняла, что с меня хватит.
Мне хотелось плакать.
Мне нужно было побыть одной и переварить все то дерьмо, коим меня заполнили.
Мне нужно было воскресить все то, что во мне пошатнули.
— Нет, Инга, мне глаза ничего не колет. А вот ты, образно говоря, три километра бежала за трамваем, чтобы сказать, что пойдешь пешком. Смысл? Попробую угадать: ты мне завидуешь.
— Тебе? — обмерла от деланного изумления Зуева, а я лишь пожала плечами.
— Мне. А иначе, к чему все это? Бла-бла-бла, ты Аня — фиалка, а я вся такая нимфа необузданная. Игнат тебя не любит, а меня да, но женился на тебе, потому что гладиолус. Так, что ли?
— Ну ты и дура, Арефьева, — пораженно уставилась на меня девушка, но я даже поправлять ее не стала.
— Я ли?
— Ты! Я тебе тут битый час рассказываю, что вы с Игнатом разные люди. Алло — разные! Что он будет изменять тебе снова и снова, потому что ты не способна дать ему то, что он хочет! Ты будешь ходить с ветвистыми рогами, пока ты совсем не надоешь, а потом он просто даст тебе пинка под зад! Вот и все!
— Как дал тебе? — улыбнулась я вымученно.
— Что? Я сама от него ушла!
— М-м, ну ок, — отмахнулась я.
— Ты просто конченая идиотка! — заорала Зуева, и на нас тут же вопросительно покосились немногочисленные посетители кафе.
— Так, все! С меня хватит, — поднялась я из-за стола, с очевидным желанием покинуть эту «потрясающую» компанию.
Но не успела я и шага из-за стола сделать, как Зуева крепко прихватила меня за запястье.
— Ты — серая мышь, Анька. В зеркало на себя посмотри. Неужели думаешь, что такой, как Лисс, действительно в тебя влюбится? Да, ага, догонит — и еще раз влюбится. Ты же никакая! Ни груди, ни задницы — доска два соска. Одеваешься как бабка старая. Косы эти чумные плетешь. Не красишься. Чем ты можешь привлечь мужика?
— Душой! — выпалила я, наклоняясь к самому лицу Инги, замечая только сейчас, как ярко она размалевана, будто бы на дворе не белый день, а вечер и она собралась на танцы. И одета броско — декольте слишком низкое, юбка чересчур короткая.
Это все в купе выглядело как скидка в магазине на товар с истекающим сроком годности:
«Хэй, народ, меня никто не берет! Ну, может, хоть в прокат, а? Умоляю!»
Дешевка...
И как я раньше этого не видела в ней? Оправдывала ее беспринципный характер и отсутствие моральных ценностей. Очевидно, и правда была дурой. Доверчивой и бесконечно одинокой. Оттого и потянулась к таким ужасным людям, как Меркулов и Зуева, лишь быть как все — с друзьями и близкими.
— Душой? — расхохоталась Инга. — Может, еще скажешь, что проложила путь к сердцу Лисса через желудок?
— И через него тоже, — зашипела я.
— Сдались ему твои борщи и котлеты, Аня. Очнись, ты бредишь! Мужику нужна живая женщина, пылающая в постели, а не обряженная в серые кофты скучная домработница. Ему нужна такая, как я!
— Ты? — улыбнулась я.
— Да!
— Ты просто урна, в которую он периодически сливал сперму, Инга, — пожала я плечами. — Живая кукла, которую не страшно было поломать или испортить. Вещь, о которой тут же Игнат забывал, стоило ему прийти ко мне, к любимой женщине. Ты была ему всего лишь любовницей — безвольной рабыней, что за жалкие подачки покорно раздвигала перед ним ноги и позволяла грязно драть себя. Вот кто ты, Инга. Ты — пустышка, которой настоящий, сильный мужчина никогда в жизни не предложит ничего серьезного, кроме отвязного перепихона.