Не все любят боль, а кто любит, обычно не привлекает садиста.
В глазах добровольной жертвы не видно страха, а я сам испытал этот наркотик. Страх врага придавал сил, заставлял думать, что ты можешь большего.
Якова я проверял тоже. Много раз, но никогда прежде он не давал повода думать, что пора менять кардиналов. Ближайшую свиту.
— Может, никогда, — добавил я таким тоном, что у Якова дёрнулся глаз.
Не от страха, от напряжения. Наверное, он уже представлял дочь Вяземского в своей постели. От этой мысли я испытал брезгливость к ним обоим, как если бы уже застал в постели. Наверное, пристрелил бы обоих не задумываясь.
Настолько сильной была это отвращение, что мне начало казаться, что эта Лиса-Алиса пыталась ему робко улыбнуться. Совсем как мне в первый вечер знакомства. Или во второй.
Эта улыбка, я запомнил её. Робкая, ничего не обещающая, никуда не зовущая. Скорее это был замок, говорящий, что её хозяйка отдаёт дань вежливости. Не более.
Желает заслужить милость, чтобы после убежать без оглядки.
Хотелось провести большим пальцем по её губам, чтобы стереть улыбку. Чтобы увидеть страх в глазах и готовность исполнить всё, что требуется.
«Она просто высокомерная сучка, возомнившая, что выше всего этого», — напомнил я себе, не обращая внимания на то, что получилась бессмыслица.
Эта не такая. Я сам это чувствовал и злился ещё сильнее. Я хотел бы узнать, какова она на вкус.
— Вы подумали? — не выдержал я и пришёл к ней на рассвете, когда два дня истекли. Всё равно в её новой комнате нет окон. — Я пришёл за ответом.
Включил свет и сел на стул напротив кровати. Она спала не раздеваясь и сразу присела, внимательно на меня смотря. Как на врага, разумеется.
Или на палача. Глаза девушки покраснели, но не от слёз, наверное, боялась заснуть, чтобы я не застал её врасплох. Глупая птичка, ты уже в моей клетке, и я выпущу тебя тогда, когда сам решу. Если решу выпустить.
— Елизавета, скажите честно, вам нравится быть жертвой? Может, вы из тех, кто ловит от этого кайф? Только скажите, и я могу доставить вам это удовольствие.
Она только молчала и смотрела. Чуть бледная, чем обычно. Сосредоточенная. Запуганная, но не забивающаяся в угол.
— Я не знаю кода ни от какой ячейки, — тихо выдохнула она наконец, не опуская глаз. — Отец не говорил мне. Это правда.
— А знаете, кто мне об этом сообщил?
Она превратилась в слух. Замерла, боялась шевельнуться. Точь-в-точь лиса!
— София Валерьевна. Знакомы с ней, верно? Она утверждает, что отец вам полностью доверяет. И что вы в курсе всех его дел. Всех, Елизавета. А кому как не жене знать привычки своего мужа?
4.1
— Я ничего не знаю, — говорила я снова и снова, а сама втягивала голову в плечи и старалась отползти на кровати подальше, пока не упёрлась в стену.
Мои кошмары, похоже, начинали сбываться. Вот уже перевели из комнаты для гостей в каморку под лестницей, куда даже солнечный свет не проникает.
Почти чулан, спасибо, что туалет с душем имеется. А в подвале и такой роскоши не будет.
— Думайте, этого не может быть, чтобы вы не знали! Ваша мачеха сказала, что Вяземский сам похвалялся перед ней, как ловко придумал с паролем.
У меня голова шла кругом, а к горлу подкатывал тошнотворный ком. Это когда накроет с головой так, что хоть в туалет беги, а потом так же внезапно отпустит, но ты-то знаешь, впереди новая волна. И новый страх.
Сильнее прежнего. Выживешь ли?
— Это вполне в его духе. Он часто забывает цифры, а записывать такое опасно, — Ледовский продолжал добивать меня аргументами.
Сейчас мой мучитель напоминал дьявола, требующего душу, которую ему обещали. Кто-то в обход моего мнения.
Все доводы мужчины были разумными, я бы и сама с ними согласилась при других обстоятельствах, но у меня не было других. Только те, в которые угораздило влипнуть. Как муху в сахарную плёнку-ловушку.
— Я не помню ничего такого… — начала было я и внезапно осеклась.
Удивительная штука — память, подсовывает сведения в самый последний момент, когда хранить их уже опасно для жизни.
— Ну, — протянул Ледовский, вперившись взглядом в моё лицо.
— Он говорил: запомни. Да, точно! На прошлое моё день рождения. Что-то такое было, — я хмурилась, пыталась вспомнить больше, но ничего не выходило. — Мы тогда поссорились, и я не очень его слушала.
— Неразумно, Елизавета. Мне сказали, вы очень преданная дочь.
Тут уж я не выдержала!