И однажды, когда терпение лопнуло, я снова пригласил её на ужин.
Последний. С продолжением.
7.1
О побеге больше не было смысла и мечтать. О свободе — тоже.
Я не знала, что там с выкупом, но подозревала, что всех денег мира не хватит теперь, чтобы я вышла от сюда, не получив наказание. Я читала это в Его глазах, и знала, что случится вскоре.
Странно, но эта мысль больше не вызывала у меня ужаса. Скорее я пребывала в состояния волнения, одновременно боялась и желала наступления ночи. Мне даже хотелось, чтобы всё свершилось поскорее, и я переходила грань в нашем общении. Иногда забывала застегнуть верхнюю пуговицу, порой обнажала бедро, хотела чтобы Он посмотрел.
Я понимала, что иду в пасть льву, но теперь уже было всё равно. Я в одной с ним клетке, бежать некуда, за спиной лишь железные прутья, впивающиеся в кожу.
Блин, да он и так меня видел всю, пока я болела!
Я знала это, он знал, что я знала. Что он придёт однажды ночью. Скоро.
Я открою дверь, а за ним Он.
Что я воображаю себе, дурочка?! Просто дура ты, Лиза!
Я плакала от бессилия, закусив зубами угол подушки и свернувшись калачиком в чужой постели!
Мне вернули прежнюю комнату на втором этаже, но это была тюрьма, из которой лишь два выхода — вниз по лестнице на пятнадцать ступеней или разбить стекло и выпрыгнуть. На смерть или увечье.
Нет, я не была к тому готова. По сути, я ни к чему не была готова.
Даже к его визиту той ночью.
Он знал, что я не сплю.
— Через день тебя отвезут в аэропорт и отправят в Москву самолётом, — произнёс он с порога, тихонько закрывая дверь на ключ. Сердце моё забилось пойманной птицей, тщетно пытающейся сломать прутья клетки. Клетки, к которой я почти привыкла.
Мы стояли друг напротив друга. Он подошёл и положил руки мне на плечи. Нахмурился, впился глазами в моё лицо, будто хотел запомнить его, запечатлеть каждую чёрточку. И я закрыла глаза, лишь бы не видеть Его. Не запоминать Его лицо.
Уйти и забыть всё, что сейчас произойдёт. Я была девственницей, с невинностью надо кончать, рано или поздно кто-то бы и так сделал меня женщиной.
— Я ещё..
— Я знаю.
Ну и ладно. Вот сейчас всё и случится. Я открыла глаза и заметила морщинку на переносицу, дотронулась пальцем, провела по ней, будто могла стереть. Он перехватил мою ладонь, сдавил её до лёгкой боли и поднёс к губам, чтобы запечатлеть поцелуй, похожий на тавро. Клеймо, которое ставят на живом товаре — я именно так это восприняла.
И этот поцелуй наполнил меня дрожью. Сладостным трепетом ещё предвкушаемого возбуждения.
— Раздевайся! — коротко приказал он, и я, как под гипнозом, высвободила руку и отошла на шаг. Мне хотелось, чтобы он видел меня всю. Без одежды, с мурашками на коже обнажённой груди и спины.
Никакой неловкости. Я смотрела ему в глаза, в которых видела отблески костра, на который я взойду и в котором сгорю от боли и стыда. Стыд придёт после, это я точно знала.
Моя шёлковая пижама осела на пол.
— Дальше, — приказал он и усмехнулся. Я ожидала, что это случится иначе: романтичнее, торжественнее. Что меня, как агнца, приведут на закланье под звуки барабанов, пульсирующих в моей голове.
Что я лягу на чистые простыни и отдам ему свою невинность. Незнакомцу. Мучителю. Палачу, желающему жертву не меньше, чем она его.
Я стянула трусики и подавила желание закрыться руками.
— Потрогай свою грудь, — отдал он приказ, и я заметила, как вздыбился член в его брюках. И мне стало страшно: я играла с огнём, я никогда ранее не была с мужчиной, и вот теперь я даже не сказала, что девственница. Он знает. Да ни черта он обо мне не знает!
— Давай, потрогай. Когда это сделаю я, будет больнее.
Я дотронулась до торчащих от страха и холода, разлившегося внутри, сосков. Провела по ним указательными пальцами, ощутила твёрдость горошин, но едва ли это было то самое возбуждение, что описывают в любовных романах.
Он не стал ждать. В один шаг оказался рядом и впился поцелуем мне в губы. Его руки, его язык обследовали меня торопливо, грудь заныла от властного прикосновения, и я задрожала в его объятиях, не смея отстраниться, да больше и не желая этого.
Одна рука опустила на мою ягодицу, и внизу живота разлилась тупая тяжесть. Он всё ещё целовал меня, а потом так же резко, как набросился, посмотрел и подтолкнул к расправленной до простыни, почти несмятой кровати.
— Ложись на спину.
— Мне будет больно?
Я спросила, уже присев на кровать.
— Обязательно, моя бабочка. Настоящие вещи всегда причиняют боль, — только и произнёс он, подтолкнул меня так, что я упала навзничь. — Раздвинь ноги. Я хочу тебя видеть. Умница, вижу, что готовилась!