Или, если нечего будет надеть.
Впрочем, у него всегда есть Милана. Она предпочитает вот такие яркие цвета, и это ему нравится. Она его женщина, а всё, что мне остаётся, это воспоминание, и эта водолазка в память о Дмитрии. Я буду надевать её, когда мне захочется понравиться мужчине. Или позлить мачеху.
Собственной машины не было, я всегда предпочитала такси, но после того случая с похищением остался безотчётный страх. Он почти перекрывает тот, другой, когда я сажусь за руль сама. Тогда у меня потели ладони и бешено колотилось сердце, почти как сейчас, когда я села в такси и пристегнулась.
И смотрела в окно, чтобы убедиться: меня везут по адресу, по которому я хочу ехать.
Особняк отца был с виду довольно скромен среди соседских коттеджей, но внутри безвкусная роскошь, насаженная мачехой, соседствовала с лаконичной дизайнерской простотой, которую предпочитал отец. Раньше я удивлялась, что он нашёл в этой Соне, думала, что она опутала его, задурила головой своей безнравственной вульгарностью, а потом повзрослела и поняла: он сам тянулся к этой быдловатой простоте, к этому вечно раскрытому в призыве поцелуя рту мачехи.
Внешне отец соблюдал правила игры, принятые в его окружении выбившихся из девяностых братков, но внутри он оставался тем, кем всегда был: любителем дорогих шлюх. Не проституток, которые торговали собой в элитных заведениях, а именно чего-то среднего между содержанкой и честной блядью, любящей менять мужчин по зову плоти.
— Ты изменилась! Я думала, не любишь яркие цвета! — мачеха старалась быть любезной, но в уголках её губ, в густо подведённых глазах, я угадывала страх.
Стоило самой испытать его, настоящий, первобытный, когда ты идёшь по грани и знаешь, что порежешься в любом случае, и ждёшь, и боишься и снова ждёшь, чтобы уже всё кончилось, а оно всё длится, как угадываешь это чувство в других. Соня боялась, что я скажу отцу, кто донёс Ледовскому о его секретах.
Я не собиралась говорить, если на то не будет всяких причин. Всё равно не поверят.
— У нас сегодня утка по-пекински. Соня сама приготовила, — отец спустился в гостиную и тепло приветствовал меня. Потрепал по щеке, как в детстве, и я вся внутренне подобралась, будто сейчас меня ударят.
Когда я повзрослела и стала жить отдельно, отец не проявлял ко мне интереса, выходящего за рамки приличий.
— Ты теперь готовишь? — удивилась я, глядя на них обоих, сидящих напротив на диване, будто устоявшаяся семейная пара.
Они всегда держали дистанцию на людях, и при мне отец обращался с матерью, как с личной секретаршей, исполняющей функции любовницы в свободное от основной работы время, а сейчас что-то изменилось между ними.
Я себя чувствовала так, будто отсутствовала несколько лет. И окончательно сделалась чужой.
А сейчас передо мной разыгрывается спектакль о счастливой, слаженной семейной паре.
— Прислуга уволилась? — засмеялась я, уже жалея, что пришла. Надо было сослаться на занятость, но мне не хотелось, чтобы отец заявился ко мне в квартиру. В моё убежище. В мою берлогу.
— Ты всё такая же злая, Лиза, как и твоя мать, — нахмурился отец, но тут же морщинки на лбу разгладились. — Соня готовилась. Хотела, чтобы ты почувствовала себя дома.
Упоминание о моей матери настроения не улучшило. Даже напротив. Мачеха сидела и улыбалась размалёванной куклой, а мне хотелось зареветь. Вдруг навалилось всё комом, я снова поняла, что вынуждена обороняться от всего мира.
Моя мать ему плохая и злая! А с чего ей быть доброй, если её отдали в жёны почти насильно? Книжную дочку профессора, задолжавшего большую сумму моему отцу! Вынужденную терпеть измены и «не вякать». А ещё я помнила, как отец обвинял мать во фригидности.
— Я уже чувствую запах, — ответила я, не став уточнять, что пахнет горелым.
Мачеха встрепенулась и побежала на кухню. Прислугу сегодня они отпустили, в доме было подозрительно тихо.
— Лиза, пока Сони нет, — наклонился ко мне через маленький журнальный столик отец, — я хотел спросить, что случилось у вас с Семёном? Он тебя обидел?
— Нет, папа, — ответила я, пытаясь изобразить подобие улыбки. — Но он мне просто не нравится.
Милый, понимающий папа вдруг исчез на моих глазах, и вместо него я увидела другого, более привычного для меня человека, у которого чесалась рука, чтобы не отвесить зарвавшейся дочери затрещину.