Мне тяжело осознать эту реальность, пока Дэнни успокаивающе целует меня в макушку.
Что-то внутри ломается. Трещина проходит сквозь душу, сквозь всё человеческое во мне. Я бьюсь в припадке одержимого гнева.
Дэнни заботливо обхватывает меня руками, даже когда я кричу и бью кулаками его в грудь.
— Нет! Нет! Нет! Ты врешь! — Бьюсь в истерике; голос срывается в нарастающем рыдании.
Хочу сбежать от всех. Чувствую, что мне нужно выплеснуть свой гнев на что-то и на кого-то.
Дэнни сжимает объятия еще крепче и дышит мне в волосы. Мама тихо всхлипывает, глядя, как я разваливаюсь на части в его руках.
Травма от нападения слишком тяжела, и я в бешенстве на всех. На маму. На Дэнни. Мне кажется, что именно он виноват во всем, что случилось за этот год.
Ничего не могу с собой поделать, и, возможно, это неправильно. Возможно, даже эгоистично, но я виню его во всем.
— Мой ребенок! Только не мой малыш! — кричу и рыдаю в руках Дэнни. Изо всех сил бьюсь о его стальные мышцы, пока наконец не сдаюсь. Поддаюсь потребности прочувствовать боль, а не бороться с ней, и плачу ему в грудь, цепляясь так, словно это мои последние минуты на земле. Бросаю попытки оттолкнуть его и позволяю себя обнимать. Рот приоткрыт, пока я выплескиваю свое разбитое сердце в громких рыданиях.
Это немного похоже на дежавю.
Мать теряет ребенка. То, что, как я думала, никогда со мной не случится.
Звучу как мама.
Я звучу как мама, когда она потеряла брата. Когда на нашем пороге появились те двое мужчин в форме.
Все мысли разом обрушиваются на меня, и именно тогда я чувствую, как внутри пульсирует уродливая эмоция.
Пытаясь отдышаться, я всем сердцем ненавижу военную жизнь.
Я не могу себя контролировать. Эта боль мучительнее ножевого ранения. Безудержно горюю и чувствую тупую боль в тех местах, куда нанесли удары Шейн и Нора. Бок, спина и низ живота пронизаны острой, саднящей болью, колющей, как иголки.
— Детка, у тебя швы разойдутся, — Дэнни пытается утешить меня, сжимая крепче, защищая и создавая надежное убежище в кольце своих рук. — Сосредоточься на моем голосе, — говорит он; его глубокий голос смягчается, и это помогает мне понемногу расслабиться… шаг за шагом. Новые слезы скатываются из глаз, пока его сильные, большие руки зарываются в мои волосы. — Мне жаль, Ари. Мне так чертовски жаль. Плачь, бей меня изо всех сил, кричи на меня, ненавидь. Я всё выдержу. Чего я не выдержу, так это если у тебя снова разойдутся швы и начнётся кровотечение.
В палату врывается медбрат со шприцами в руке. Все эмоции написаны у него на лице: он выглядит испуганным или убитым горем из-за меня, а может, и то и другое. Должно быть, он совсем недавно здесь работает, потому что это одно из первых правил ухода за пациентами: держать эмоции под контролем.
Плевать, если вся больница слышит мои крики… Я только что потеряла ребенка.
— У нас есть для нее успокоительное, — начинает он дрожащим голосом, но Дэнни не дает ему договорить, пока я продолжаю оплакивать потерю, заливая слезами его грудь.
— Пошел на хуй отсюда. Ей это не нужно, — рычит он, приказывая ему уйти, абсолютно взрывоопасный, а затем поворачивается и целует меня в щеку, пока я прижимаюсь к нему еще сильнее. Перестаю биться, но всё еще тяжело дышу, пытаясь осознать новости, когда мне так этого не хочется.
Мама включает режим мамы-медведицы, обрушивает на медбрата ругательства на испанском, требуя оставить нас в покое, и выгоняет его из палаты. Она выходит вслед за ним и с силой захлопывает за собой дверь.
Мы сидим на больничной койке, пока я пытаюсь замедлить дыхание. Запах Дэнни, который я так люблю, постепенно прогоняет истерику, заземляя меня. Мы сидим так, и мои всхлипы — единственное, что нарушает тишину следующие десять минут, но он не перестает меня обнимать. Потом, спустя несколько бесконечно долгих мгновений, он приподнимает мой подбородок, заставляя посмотреть на него, как делает всегда, и знакомое проявление его любви согревает меня.
Уверена, что выгляжу ужасно — сопли текут из носа, глаза покраснели, — но мне плевать.
— Врачи сказали, ты потеряла слишком много крови. Они ничего не могли сделать, чтобы спасти нашего малыша, — бормочет его низкий голос, и я понимаю, что каждое произнесенное слово дается ему с болью.
Вытираю нос костяшками пальцев и моргаю.
— Значит… меня разрезали? Пока я была без сознания? — шепчу я.
— Да.
Опустошение мелькает у него в глазах, и он сильнее сжимает челюсть.
Вот откуда эта тупая боль внизу живота.
— Сколько я была в отключке? — спрашиваю, с ужасом ожидая ответа.