Его голос срывается, пока он снова и снова повторяет одни и те же три слова, полные боли.
— Не засыпай, детка.
— Не засыпай, детка.
— Не засыпай, детка.
Я повторяю эти слова про себя, нуждаясь в том, чтобы она их услышала, чтобы послушала Жнеца, послушала нас.
От его мольбы остаться, не бросать его, в моей груди всё сжимается от боли. Она не может бросить и меня тоже.
Он продолжает умолять её очнуться, словно она может его услышать, но Ари уже слишком далеко.
Ума не приложу, как она или ребёнок смогут пережить эту ночь; после такой кровопотери никто не выживает.
Я не замечаю, что плачу, пока не моргаю и не чувствую знакомое тепло, катящееся по щекам.
Слёзы текут из глаз, пока я удерживаю мать Ари, которая всё время пытается вырваться к дочери. Одновременно слежу за тем, чтобы Нора, чёрт возьми, сидела на месте.
Краем глаза улавливаю движение, но Нора не пытается сбежать. Я так благодарен за эту маленькую милость; не думаю, что прямо сейчас смог бы удержать их обеих.
Моё внимание возвращается к женщине моей мечты. Отчаянные нажатия её парня — единственное, что приводит в движение её безжизненное тело.
У нас у всех есть соответствующая подготовка для подобного.
Внезапно я замечаю в его профиле нечто, что не могу толком объяснить. Кажется, в его глазах вспыхивает тьма, и я в замешательстве. Может, слёзы затуманили мне зрение, но клянусь, всё, что я вижу — это любимый цвет Жнеца… чёрный.
Пытаюсь рассмотреть Жнеца получше, изучаю его, задаваясь вопросом: мне нужны очки или это шок вызывает галлюцинации? Затем мама Ари бьёт меня в грудь, заставляя перевести взгляд с него на неё.
— Sueltame! Отпусти меня!
Она проклинает меня по-испански.
— Lo siento, Señora, — со вздохом отвечаю я отказом и снова поворачиваюсь к Жнецу. Он прикладывает пальцы к шее Ари, нащупывая пульс. Склонившись над телом, он держит своё лицо совсем близко к её лицу и тяжело выдыхает, словно всё это время задерживал дыхание.
— Она жива, она дышит, — хрипло выдавливает он.
Я щурюсь, пытаясь понять, что, чёрт возьми, только что видел.
Дверь с грохотом открывается, слышится топот, все кричат. В комнату врываются парамедики, а за ними, кажется, весь полицейский участок.
Они бегут к Дэнни и, конечно же, узнают нас со Жнецом. Многие полицейские сами бывшие военные.
Моя пленница на другой стороне комнаты, похоже, решает, что сейчас самое подходящее время для побега. Меня это чуть ли не заставляет усмехнуться.
Черта с два.
— Мэм, стоять! — Полицейские поворачиваются к ней с поднятым оружием, крича, чтобы она остановилась. Двое мужчин валят её на пол, прежде чем она успевает пересечь комнату.
Я не удивлён, что они так быстро её догнали.
— Sueltame!
Я резко поворачиваю голову к матери Ари, когда она даёт мне пощёчину. Блядь.
Щека горит от удара. Я наконец отпускаю бьющуюся в истерике женщину, отступая назад, и она бросается к парамедикам, которые колдуют над её дочерью.
Ари уже переложили на носилки; мать отошла достаточно далеко, чтобы не мешать им.
Ситуация кажется более безопасной.
— Mi hija, ayudenla, por favor1! — кричит миссис Альварес парамедикам, умоляя спасти её дочь.
Поверить не могу, что это дерьмо происходит на самом деле.
Я смотрю на Жнеца, чьё молчание в последние минуты казалось жутким. Он сверлит взглядом одного конкретного полицейского, и выражение его лица заставляет меня занервничать за этого бедолагу.
Его глаза прожигают дыру в именной табличке копа, и именно тогда я становлюсь свидетелем того, как в нём просыпается та сторона, которую я вижу только на заданиях.
Он хватает полицейского за воротник, нависая над ним, вены на его руках вздуваются от ярости.
— Ты тот самый офицер, который должен был её защищать. Ты должен был вести это дело, но палец о палец не ударил.
Жнец рычит, раздувая ноздри, и выглядит так, будто собирается совершить своё второе убийство за день.
И тут я замечаю это — кровь, так много крови просачивается сквозь тёмно-синюю футболку, прилипшую к груди Жнеца.
Его способность терпеть боль поражает, настолько, что кажется почти невозможной.
Он стоит так, словно это самый обычный день. То, на что он готов пойти ради Ари, вызывает восхищение, но вместе с тем пугает.
— Жнец!
Я вырываю его из слепой ярости, не дав задушить офицера. Бедолага дрожит в его хватке, страх парализовал его настолько, что он не может даже позвать коллег на помощь.
И он её не дождётся.
Неудивительно, что никто из них не пытается вмешаться и спасти его от неминуемой гибели от рук Жнеца — Дэнни Райдер всегда будет главным. Эти парни отслужили своё; их непоколебимое уважение и его безупречная репутация означают, что они не станут мешать ему вершить правосудие. Он — герой в глазах Соединённых Штатов, а здесь, в Блумингсе, и подавно.