Закатываю глаза и отталкиваю его. Он смеется, а я поджимаю губы, пытаясь совладать с бурей эмоций, грозящей всё усложнить.
— Я знаю, что твой день рождения двадцать седьмого марта.
Это так много значит. Величайший из жестов. Последний месяц я отгораживалась от всех, и видеть тех, кто мне дорог, собравшимися в одном месте — так здорово. Он снова приникает к моим губам, и я растворяюсь в нем, забывая, где мы находимся. Он всегда так на меня действует.
— Ой, снимите уже номер! Я хочу спокойно выпить, а не оглядываться через плечо, проверяя, не засунули ли вы языки друг другу в глотки, — кричит Мередит, скрестив руки на груди, не выпуская при этом бокал с вином.
Все взрываются смехом, кроме мамы. Консервативная как всегда, она закатывает глаза и неодобрительно качает головой на выходку Мередит.
Я отстраняюсь от Дэнни и бросаю на подругу сердитый взгляд. Гости восторженно подходят к нам. Вайолет тянет меня за руку в центр гостиной и крепко обнимает. Так здорово снова встретиться с одной из моих пациенток. Пациенткой, которая стала мне близкой подругой.
Со всех сторон сыплются поздравления, и я пытаюсь поддержать каждый разговор, который завязывают со мной то тут, то там.
Смотрю поверх плеча Эмилии — Дэнни стоит с бокалом виски. Он подносит его к губам и подмигивает.
Одними губами говорю ему «спасибо», и улыбаюсь так широко, что сводит скулы.
Впервые после нападения я счастлива.
Я в порядке.
14. АРИ
Мы сидим на диване в гостиной.
Дэнни, Кейн, Рукер, Лопес и Зик стоят на крыльце. Дэнни и Рукер курят, все с головой ушли в разговор. Наблюдаю за ними через большое окно, из которого хорошо видно лужайку перед домом. Это моё любимое место в доме, где так здорово расслабиться с книгой, любуясь таким видом.
— Вайолет, до сих пор не верю, что ты здесь. Как ты, черт возьми? — спрашиваю я.
Вайолет поправилась, по крайней мере физически. Не уверена насчет тех битв, что ей приходится выносить морально.
— Уже лучше, — вздыхает она, делая глоток пива.
— И ты здесь с Зиком?
Вижу, как они смотрят друг на друга. Между ними определенно что-то есть.
Она кивает.
— Он во многом мне помог. Мы друзья, — бормочет Вайолет, снова прикладываясь к бутылке, и я понимаю: она что-то недоговаривает.
Делая очередной глоток, она смотрит в окно гостиной. Жалюзи полностью подняты, темно-зеленые шторы раздвинуты в стороны.
Никто не смотрит на человека так, если между ними нет близости.
Я хочу заговорить о Дэймоне, но как? Хочу выразить ей свои соболезнования. Ее история разбила мне сердце, и каждую ночь я молилась о его возвращении. Исход этой истории просто убивает.
Даже представлять не хочу, каково сейчас ей.
— Мне очень жаль твоего малыша.
Вайолет поворачивается ко мне с затаенной грустью во взгляде.
При упоминании о сыне я вся напрягаюсь.
От одной мысли о шраме после кесарева сечения меня передергивает. Не хочу об этом говорить. Моментально вспыхиваю от злости, сминая пальцами медицинскую рубашку, но понимаю, что это несправедливо. Она ни в чем не виновата.
Не могу думать о потерянном ребенке — какая-то часть меня винит в этом себя.
Надо было упечь Шейна за решетку гораздо раньше, не позволяя нашему прошлому или его воспитанию затуманить мне рассудок. Я была глупой. Чертовски глупой, раз убедила себя, что он не способен меня убить.
А другая часть меня… винит Дэнни.
Отвернувшись от Вайолет, делаю глоток сангрии, которую он для меня приготовил. Коротко киваю ей в знак признательности.
Смотрю в окно и ловлю на себе пристальный взгляд Кейна. Сердце пропускает удар, а разум затапливает волна вины.
Он раздувает ноздри и сжимает зубы. Я замечаю, как напрягается его челюсть, когда он смотрит на меня, но это длится лишь мгновение. Затем он переводит взгляд обратно на Лопеса.
Я тут же отвожу глаза, пока никто не заметил взгляд, которым мы обменялись. Оглядываюсь по сторонам, проверяя, не увидел ли кто-нибудь этот момент, и с облегчением понимаю, что всё обошлось. Рукер хлопает Дэнни по спине, будто гордится им, и я невольно задаюсь вопросом, о чём они говорят.
Нужно рассказать Дэнни о признании Кейна, и я сделаю это сегодня вечером.
Это неправильно. Я знаю. Какая-то крупица моего сознания все же думает о Кейне, но я слишком раздавлена горем, чтобы развивать эту мысль. В моем сердце для него всегда будет отведено особое место, но он начинает стирать границы дозволенного. Я и так едва держусь. Знаю лишь одно — он мне дорог. А как иначе?