В нескольких рядах от того, где была похоронена мама, рабочий закончили выкапывать новую могилу, поглядели по сторонам, и, завидев меня, двинулись навстречу. Ну уж нет, ребятки! Рановато вы в мою сторону идёте.
- Не хотите оградку поправить? – кричит один из них.
Кретины! Это кладбище. Орут, как оголтелые.
- Оградку, говорю, не хотите..?
- Не хочу! – бросаю в ответ и стараюсь дышать поглубже.
Что бы сказала мама? Что люди не жалеют мне зла, просто делают свою работу, как умеют. Не за чем сердиться.
- Просто она вон у вас сползла, покосилась вся, - лезет мне в душу второй рабочий, кивая на ограду, окрашенную в чёрный.
- Делать надо нормально, чтобы не сползала, - отвечаю равнодушно.
- Так плавун, девушка. Ну не хотите, как хотите.
Пожимают плечами. Жду, пока скроются из виду и продолжаю.
- Мам, я не успела рассказать тебе о Джордже… И о Томасе… Тебя больше нет, и их, по сути, тоже нет. Я… не понимаю, ради чего живу.
Сползаю по ограде, сажусь прямо на песок и глажу могилу там, где находятся мамины ноги.
- Слушай, мам, дай какой-нибудь знак, если… ну я не знаю… Если какая-то часть твоей души слышит меня или… Если ты знаешь, что я здесь… Ведь бренно только тело, душа вечна. Ты сама это говорила…
Слышу шорох. Оборачиваюсь – кто-то смотрит на меня сквозь ветки майского куста. Два блестящих глаза. Лисица! Да нет, она б не вышла так к людям. Хотя, из людей здесь только я. Приглядываюсь. Кошка.
- Кис-кис-кис… - выставляю вперёд руку и тру пальцами, прикармливаю. Другой рукой нащупываю в кармане карамельку. «Дюшес» она точно грызть не станет. – Ну иди, иди сюда!
Серое тощее чудо выходит из-под куста и неслышно крадётся навстречу. Обнюхивает мою руку, трётся боком и мурлычет. Ну и ну! Спустя несколько минут, я уже глажу кошку, ощущая пальцами каждую её косточку, каждый хрящик.
- Вот ты где, врунишка! Я так и поняла, что ты просто хотела побыть здесь одна, - раздаётся голос тёть Юли, и я оборачиваюсь. – А это кто?
Мне не особо стыдно перед маминой подругой. В конце концов это моя мама. И я… веду себя, как ребёнок, да.
- Здравствуйте, тёть Юль, - встаю с земли, прижимая к себе кошку. – Извините, мне просто надо было поговорить с мамой наедине, если можно так сказать.
- Да я всё понимаю, дорогая моя, всё понимаю. Не оправдывайся, пожалуйста. Нам всем иногда нужно побыть один на один со своей болью, поплакать… - она погладила меня по голове. – Волосы как у тебя отрасли! Когда в хвосте – не так заметно.
Киваю, неловко топчусь с ноги на ногу.
- Ты решила приютить кладбищенского кота? – она легко улыбается, и я тоже.
- Не знаю… Он, вернее она, вышла ко мне сама, стала ластиться… А у меня ничего нет, кроме карамельки. Куплю ей поесть и выпущу в городе. Там точно кто-нибудь подберёт такую красавицу.
Тёть Юля суёт руку в карман сумочки и достаёт мне бутерброд, завёрнутый в фольгу.
- Кошка это не будет, а вот ты с сыром любишь, - она нежно обнимает меня и шмыгает носом.
И я, с кошкой в охапку, ухожу, оставляя тёть Юлю с поникшей головой, «один на один со своей болью» у могилы моей матери.
В городе покупаю пакетик мягкого корма, гляжу своей тощей спутнице в апельсиново-рыжие глаза и понимаю, что не смогу оставить её на улице. Да это, наверное, и сразу было понятно.
Мы с кошкой долго осматриваем квартиру, приспосабливаем лоток, моемся и вычёсываем колтуны. У кошки, разумеется.
- Почему я ем яичницу с бутербродом, а ты – мраморную говядину в желе и овощном рагу? – говорю я кошке. Она в ответ смотрит на меня так, будто предлагает поделиться. – Ешь, ешь, малышка. Кстати, надо бы тебя назвать. Хочешь быть Шушой? Нет? А Муркой? А Шарлоттой? Буду звать тебя Чарли.
Шарлотта, с перемазанными в желе усами, взбирается мне на колени и тычется носом в живот. Надо бы ответить Томасу, что прошлое есть у каждого, и нам не всегда удаётся сделать выбор в пользу положительных воспоминаний. У него есть сын. А у меня нет никого, кроме кладбищенской кошки. Что ж, может мы с ним нашли друг друга?