Слабое удовлетворение для моего самолюбия. Но хоть что-то.
Чара, Тоха и Жора – три придурка, которым, конечно же, до звезды мои приказы. Тогда как вся толпа с возмущениями валит, на хрен, они самым борзым образом заявляют о том, что собираются в моем доме ночевать.
– Если ты убьешь Фиалку, я, как обычно, помогу закопать тело, – похлопывает меня по плечу Тоха. – Почву надо удобрять, – выдав это, прицеливается в побледневшую мартышку воображаемым пистолетом. – Прощай, восьмая жена Синей Бороды. Бэмс-бэмс.
«Выстрелив», лениво бредет к лестнице.
– Я организую лучших адвокатов, – подыгрывает Прокурор, оставляя на моем плече свою пятерню.
Чара крутит у виска пальцем и показывает, что следит за мной. Лишь после этого поднимается на второй этаж следом за парнями.
Наконец, мы со Шмидт остаемся вдвоем.
[1] Валерьянка – на местном сленге вечеринка.
8
Этой ночью будешь послушной, Кеша.
© Дмитрий Фильфиневич
– Я понимаю, ты жаждешь расплаты, – выдает служанка подозрительно смиренным тоном.
Что еще за хрень? Что за уловки?
Мягкие ноты ее голоса жалят мои нервы подобно сотням пчел. У меня на этот яд вырабатывается ебически-сильный иммунный ответ. Отек тканей, жжение и зуд. Приступы, мать его, удушья. Анафилактический, сука, шок.
Смотрю на Шмидт, отвесив челюсть. В обмазанные смолой глаза и на губы. В глаза и на губы. Критически долго. Бесконечно. Дышу, будто загнанный вусмерть конь. Дебильнейшее сравнение, знаю. Задрал этот зоопарк! Но прилипшая к нижней части живота раздутая, горячая и пульсирующая балда, вопреки гласу разума, вызывает примитивнейшие ассоциации.
– Что? – выдыхаю, делая вид, что не расслышал.
– Я понимаю, ты жаждешь расплаты, – повторяет зверушка резче.
И мои напряженные мышцы бьют хлесткие разряды.
От всех этих реакций я тупо прозреваю.
– Вовсе не расплаты я жажду, – хриплю под давлением забродивших в моей алкогольной крови гормонов.
Шмидт кривит личико в своей излюбленной полощущей все мои внутренности манере и вопрошает гнусаво:
– Чего же?
Я жажду тебя выебать.
Об этом моя похоть, к счастью, орет мысленно. Это, сука, становится чертовым наваждением. Роковым проклятием.
С трудом сдерживаюсь, чтобы не прикоснуться к этой мелкой дряни.
Блядь…
Боже… Спаси и сохрани.
Иисусе! Я молюсь?
Черт.
Да, я молюсь. Убитая менталка. Половина функций не пашет.
Мне бы зашиться и провести апгрейд.
Но…
Я продолжаю насиловать служанку взглядами.
– А ты, стало быть, раскаиваешься? – уточняю, ступая на скользкую дорожку.
– Что-что? – выбивает мартыха с возмущением, являя миру гримасу с лейтмотивом «Умри все живое!». Удивляет не эта мина. К подобному привык. Поражает, когда она ни с того ни с сего расслабляет мускулатуру и после бурного вздоха бормочет: – Возможно, мне не стоило тебя бить. Но и ты…
Не даю ей договорить.
– Раскаиваешься, – резюмирую в самой резкой форме. Нахраписто и бескомпромиссно. Что бы зверушка ни чувствовала, уверен, что эта подмена понятий не отражает и сотой доли ее эмоций. Судя по всему, она бы с удовольствием снова съездила мне по роже. За работу держится? Отлично. Хватаюсь за это осознание. – Этой ночью будешь послушной, Кеша, – выдвигаю как требование.
Служанку от негодования аж подкидывает.
– Ни за что! – выпаливает, тряся перед моим лицом пальцем.
– Всего одну ночь, дурочка.
– Сам ты дурочка! Куриная жопа! – расходится ведьма.
Я тоже завожусь. Вскипаю от бешенства.
– Неси свои тряпки, блядь! – рявкаю тоном не то что не терпящим возражений, грозящим нести разрушения.
Только вот у Шмидт инстинкт сохранения отсутствует. Вместо того, чтобы отступить, она резко устремляется вперед. Врезается носками своей обуви в металлические наконечники моих туфель. Скалится как животное. Скрипит зубами. Нос свой сморщенный к моему подтянуть пытается.
Я не поддаюсь.
Миллиарды электрических импульсов струятся по моим венам. И я… Потрясенный этими дикими ощущениями, я попросту цепенею.