Улавливаю тревожную тишину, когда нутро покидает рваный вздох.
Черт.
Где этот гад? Где?..
Господи…
Осторожно переставляю ноги. Не отрываясь, по стене плыву. Пока не появляется необходимость отлепиться. Дергаю дверь и забегаю в кромешную темноту. Двигаюсь по памяти, но проблема в том, что я была здесь всего раз. С шумом задеваю какие-то грабли. Край черенка прилетает мне в лоб. Заскулив, чертыхаюсь. Однако продолжаю продвигаться. Суматошно скольжу руками по столешнице с мелким инвентарем. Со звоном рассыпается какая-то мелочь. Снова чертыхаюсь. И снова. Захожусь в панике, пока, наконец, не нащупываю пальцами маленькую огородную лопатку. Уверенно сжимаю ее одной рукой, второй хватаюсь за секатор.
– Так-то! Состригу шерсть с барана!
Разворачиваюсь к двери, стискиваю свое «оружие» и напряженно застываю. Хотелось бы сказать, что бездыханно. Но нет. Дышу часто и громко.
«Он сюда не зайдет. Он сюда не зайдет. Он же тупой! Наверняка до сих пор по округе бегает… Олень…» – твержу себе мысленно.
Однако сердце продолжает разгоняться.
А потом…
Скрипит дверь. И в домик, судя по тяжелым шагам, кто-то входит.
А-а-а, Боже… Инфаркт. У меня инфаркт! Точно-точно.
– Фиалка, – тянет Люцифер тем самым голосом, который меня так рьяно смутил в троллейбусе. Воспаляет мои взвинченные нервы. Делает меня кем-то другим. Не Амелией Шмидт. Возможно, даже не человеком. – Я слышу, как ты дышишь, Фиалка. Я слышу бешеный стук твоего сердцебиения. Я слышу тебя, самка, – задвигает абсолютно нежизнеспособную истину. Бред. Но я задыхаюсь и схожу с ума. Пока Фильфиневич не выбивает, порыкивая: – Мм-р-р… Ты наглая облезлая мартыха. Сейчас пожалеешь, что на свет родилась.
– Будь как дома, путник. Я ни в чем не откажу[2], – выписываю шелестом ему в тон.
В ту же секунду Люцифер оказывается рядом. Толкая меня к стене, стискивает, безумец, ладонью мою шею.
Нестерпимая дрожь раскатами. Голова от неведомых чувств кругом. Тело все в огне. Выжигает до острой боли.
Задыхаюсь. Иль нет?
Темнеет в глазах? Иль нет?
Какая-то непонятная смерть. Я же ничего не вижу!
Проклятый Фильфиневич!
– Ты воняешь пивом, зверушка.
– А ты нечистотами!
Внезапно его дыхание становится слишком осязаемым, близким, горячим, зловещим… Влажными губами по щеке мне мажет – в моей взопревшей груди какой-то фундаментальный камень обрывается. Летит в налитый расплавленным свинцом живот. Удар по всему организму резонирует. Тело утрачивает стойкость. Ноги подкашиваются. Обмякаю, словно тряпичная кукла. Готова лишиться сознания.
– На колени перед Господином, самка.
Вот, что приводит в чувство.
– Сгорит этот сарай, прежде чем я это сделаю. А потом и твоя хата!
Я с трудом сдерживаю гнев, а он… Силой давит мне на плечи.
Честно? Я не собиралась пользоваться своим «оружием». Но когда этот душегуб набрасывается как зверь, с первых секунд столкновения намереваясь меня уничтожить, от токсичной смеси гнева и страха теряю рассудок.
Бью гада металлической лопаткой по макитре. Со всей дури бью! Звон от его чайника стоит эпический. Странно, что он, взвыв, не отключается.
– Получи! Получи! – приговариваю, продолжая избиение.
– Тварь, – разъяряется демон.
Перехватив мое запястье, выкручивает руку, заставляя выбросить лопатку. Я скриплю зубами, рычу, сражаюсь до последнего. Из глаз слезы боли брызгают, прежде чем сдаюсь – первое «оружие» падает на пол. Активизирую второе, когда Люцифер снова начинает давить мне на плечи. Вскричав от злости, приставляю острие к его плечу. Выше не достаю. Просто приставляю, клянусь. Но он как-то так дергается, что конец секатора врезается в его кожу, и вмиг, будто кто-то третий подтолкнул, заходит глубоко в плоть.
Огласивший темноту звериный рев вызывает столь сильный ужас, что из глаз сыплются искры. Не сразу соображаю, что за яркими вспышками следует реальное включение света.
Откинув орудие убийства, прижимаю ладони к нижней части лица.