Где же ты, моя отрава? Дорога в ад выстлана.
Она появляется по-сучьи.
Дергаюсь от неожиданности, когда в грудачину прилетает камнем. Раздраженно скриплю зубами. Глядя в темноту, замираю в напряжении, пока из ее глубин не выныривает гном с рогаткой. Бесформенная толстовка, капюшон на половину лица… Понимаю, кто это, не просто потому, что жду. Узнаю служанку по ногам, которые она, в отличие от верхней части тела, довольствуясь мини-блядь-шортами, оставила открытыми.
Воспаление похоти. Активация ярости.
Общая энергия под Геркулесовы столбы.
Забываю о звуках природы, когда срывается мое сердце. Оно таранит грудь в том самом месте, где вмятину сделал камень бунтарки. Пульс разрушает мне мозг. Дыхательный процесс становится сложным, как спасательная миссия. Раздувая ноздри, пытаюсь избавиться от всех заслонок, что ведут к закостеневшей тяжести за ребрами.
– Какого хера ты в меня лупишь исподтишка?! – рычу на служанку, едва она застывает рядом.
– Всего-то предупреждающий выстрел из рогатки. Превентивные меры, – умничает та, потряхивая на весу «оружием». – Скажи спасибо, что не из арбалета.
– Да пиздец, какое спасибо я тебе, мартышка, сказать хочу.
Стараюсь не орать, но голос из-за разбушевавшейся злости прям на грани.
– А я хочу, чтобы ты вел себя хорошо, Димочка, – заявляет зверушка, скатываясь на ебуче-милый тон.
Царапает по нервам только так. Я аж дыхание на волне задерживаю.
А потом, оценив ее взглядом, которым говорю, что крайне сомневаюсь в ее адекватности, до хрипа ржу.
– Тогда ты зря пришла, – чеканю мрачным тоном, зная наперед, что она все равно не убежит. – Коза, – припечатываю чисто на избытке эмоций.
Ничего ведь не изменилось. Черт знает, что это за психопатическая хворь, но мне горит ее задеть. Задеть побольнее.
– Продолжишь лезть ко мне, добром не кончится, – цедит Шмидт предупреждающе, пряча рогатку за пояс шорт.
Пока это делает, перед моим остервенело-жадным взглядом мелькает полоска кожи. И я выпадаю из разговора. Туго дыша, пялюсь на живот служанки, даже когда она поправляет толстовку.
Пытаясь прокрутить последние слова, чувствую себя каким-то, блядь, Эдвардом Калленом. Только тот, понятное дело, с зовом крови боролся. А я, сука, с чем?
Какого хера меня рядом с этой самкой так плющит?!
– Это я к тебе лезу? – протягиваю на вибрациях накала. За вопросом вопрос «Ты, блядь, охуела?». Но мне его задавать некогда. Спешу сообщить: – Ты невменяемая!
Пока меня рвет, Шмидт тупо свою любимую противовозбуждающую мину выкатывает – кривится, словно рядом с нами канализацию прорвало. У меня не то что падает член… Вянет все живое!
– Может, пойдем уже? – толкает мартышка, вульгарно жуя передо мной жвачку и нагло выдувая безобразный пузырь. – Че здесь стоять-то?
Откидывая голову, смотрю на небо. Дыхание с шумом перевожу, прежде чем предпринять очередную попытку испепелить Шмидт взглядом.
– Я говорил, как ты меня бесишь?
– Угу, – гыкает зверушка невозмутимо. – Миллион раз.
– Ну с миллионом ты загнула. Сомневаюсь, что ты до него доживешь.
– Или ты, – парирует гадина. – Скорее уж ты, мой Владыка, не дотянешь.
Закусывая язык, давлю улыбку нетерпимости и качаю головой.
– Пошли, давай, – бросаю.
И, разворачиваясь, направляюсь в глубину леса.
Шмидт догоняет.
Какое-то время молча идем. Как на задание. Я продумываю свой странный план, а она… Хрен знает, что у нее в голове. Но вдруг очень сильно хочется узнать.
Слышу, как едва заметно учащается ее дыхание. Замечаю, как настороженно оглядывается. Улавливаю, как периодически на особо резкие звуки вздрагивает.
Кровожадно усмехаюсь.
Веду ее в самое жуткое место с целью бросить там в одиночку.
Хочу, чтобы потеряла, блядь, свою наглость. Чтобы прогнулась в своей упертости. Чтобы на весь лес орала, зовя меня. Чтобы нуждалась во мне.