Мм-м…
Похуй, какой во всем этом смысл. Похуй, сколько логики в моем поступке. Похуй на мотивацию.
Я. ТАК. ХОЧУ.
Других ответов у меня нет.
Шмидт же, оживляясь, глупые вопросы выдвигает.
– А что Динара твоя не приходит? – откровенно, мать ее, издевается. – Вы расстались?
– Не твое сучье дело.
– А другую почему не заведешь, м? Не каждая вывезет твои гастроли, да?
Ржет, гадина.
Поворачиваясь к ней, на миг подвисаю.
– Может, твои гастроли? – высекаю, не переставая шагать. – Вся элита гудит о том, что у Фильфиневича появилась долбанутая прислужка. Тебя боятся. Ждут, пока я перевоспитаю.
– Так, ну на последнее я реагировать не собираюсь. Понимаю, ты в бреду. Но вы че, реально себя называете элитой?
Шмидт ржет, а меня колбасит.
– Молиться на меня будешь, – свирепо предрекаю ей ближайшее будущее.
– Сорри, я другой веры, – отмахивается мелочь.
– Возьмешь мою.
Глаза закатывает.
– Не обманывайся, Димочка.
– Возьмешь, – давлю в тот момент, когда она в очередной раз вздрагивает и неосознанно щемится ко мне.
Грубо отталкивая руку, которой служанка уже почти решилась вцепиться в мое предплечье, увеличиваю дистанцию и быстро шагаю дальше.
Ничего такого, блядь. Но у меня, мать вашу, ускоряется только-только выровнявшееся сердцебиение. Скачок такой крутой, что все реагирующие на этот ритм показатели в какофонии своей оглушают.
Наверное, стоило бы оставить Шмидт прямо там. Я знаю, как незаметно ускользнуть на каждом чертовом клочке своей территории. Однако я позволяю ей себя догнать.
– Кстати… – звучит зверушка запыханно. – Что такого ты поведал матушке, чтобы меня взяли на работу? И главное, зачем, если я тебя так раздражаю? Катерина Ивановна смотрит на меня, как на инопланетное существо!
Наконец-то и я могу заржать, вспоминая об этой гениальной сказке.
– Я поведал, что тебя вырастили в лесу отшельники-старообрядцы, – не успеваю договорить, Шмидт начинает лупить по ребрам. Это только сильнее смешит. Гогоча и отражая удары, не перестаю говорить: – Что лишь после их кончины ты узнала мир, других людей, цивилизацию, бля, и теперь пытаешься социализироваться, но пока еще выглядишь и ведешь себя как дикобраз.
– Ты скотина! Унылый юморист! Безумный шляпник!
– Я не ношу шляпы, – возражаю на автомате, продолжая ржать и отражать тычки.
– О, да! Конечно же! У тебя на башке своя шляпа растет! Это сено весь твой мозг высушило!
– Ну, учитывая, насколько длинные волосы у тебя, – сердито дергаю мелкую шавку за косу, – твои мозги почили с миром гораздо раньше.
– Пошел ты!
Доходит до того, что мы тормозим среди дороги, чтобы дергать и толкать друг друга.
Она пахнет. Пахнет вишней и какими-то цветами. Пахнет до одури приятно. Я не могу не вдыхать. Шарпаю ее, щипаю, косы накручиваю. И дышу. Дышу, сука, как сбежавшийся из ада бес.
– Ты похожа на цыганку.
– А ты – на огромную лохматую собаку!
– Только юбок не хватает. Цыганка-гот.
– Олень-пес! Единственный в мире!
– Твой лучший!
– Что? – выдыхает, замирая.
Охреневаю следом за ней.
Секунда, две, три… Я яростно стараюсь что-то придумать.
Что-то происходит с моим организмом. Я пытаюсь ненавидеть Шмидт. Я ее ненавижу! Подмечаю все ее изъяны. Но мое гребаное тело их игнорирует! Оно диким образом трепещет, словно внутри меня сражаются легионы. Легионы мутированных нервных клеток. Пульс тарахтит, выискивая самую слабую точку для прорыва с шумом носящейся по венам крови.
Я хочу атаковать Шмидт. Больше всего на свете хочу.
Я готов ее разорвать. Не могу отцепиться.
Касаться. Дергать. Задевать. Хоть как-то задевать сучку должен.
Под давлением внутренних ощущений глаза жжет. Девчонка смотрит в них и в этом пламени тонет.
– Дима… – намеревается протолкнуть какую-то чушь.