– Валерьянка в помощь, – выдаю в ответ ровнейшим тоном.
Так тетка чуть о своей остановке не забывает. Со свирепой рожей долго думает, выходить или остаться.
– Потерянное поколение, – бросает и с царским видом стекает по ступенькам на тротуар.
Я высовываюсь в форточку, чтобы крикнуть ей из отъезжающего троллейбуса:
– Уверена, что вас именно так и припечатывали! И ваших родителей! И ваших детей! Но это не значит, что вы вправе делать то же! Прогресс идет! Пора прекращать повторять ошибки динозавров!
Упав обратно на сиденье, с чувством выполненного долга перевожу дыхание. Закидываю ноги на перекладину, скрещиваю на груди руки и принимаюсь рассеянным взглядом изучать надписи на псевдокожаной обшивке троллейбуса.
Лучше читать на матерном чьи-то больные фантазии, чем позволять сознанию пропускать царапающие нервы воспоминания.
«Эй, Фиалка…»
Не понимаю, почему это так зацепило. До сих пор ознобом накрывает, стоит лишь дать шанс голосу дьявола.
Люцифер, блин.
Обыкновеннейший придурок, каких в современном мире – хоть косяками бей.
Настроение стремительно скатывается к нижним границам, когда троллейбус доезжает до конечной. Оказавшись под палящими лучами солнца, которое к тому времени соизволило окончательно проснуться, вступаю в контакт с выгрузившимися вместе со мной аборигенами и понимаю, что до усадьбы гораздо дальше, чем я предполагала.
– Ой, дочка, – морщится дедуля, прикидывая расстояние. – Так километров семь, не меньше. Это на границе с академгородком.
Где находится академгородок, я, конечно же, имела непосредственное понимание. Осенью мне предстояло там учиться и жить. Но я как-то упустила из виду, что усадьба Фильфиневичей находится в той же географической зоне.
– Спасибо, – благодарю старика.
И отправляюсь в указанном направлении.
Примерно через час меня подрывает громко возмущаться и речитативом сквернословить. Ну знаете, как в переводе американских боевиков девяностых годов прошлого века.
– Ты-блин-гребаная жопа-смердящий жук-застреленная из рогатки ласточка-дырка от бублика-чесночная вода-петушиный хвост, – все это тарабаню на одном дыхании, дико злясь на себя за то, что не додумалась проверить, где находится эта чертова усадьба.
Еще полчаса спустя мне жутко хочется упасть в траву на обочине и притвориться мертвой.
Из-за жары по моей коже литрами стекает пот. Это было бы терпимо, если бы не летающие в воздухе пыль, пух и мурашки. Они липнут к телу и доводят меня до безумия.
– Охотничьи угодья Фильфиневичей. Частная собственность, – читаю я с ехидцей.
И сворачиваю на проселочную дорогу в гущу леса. Там я дважды подворачиваю ногу и бесконечное количество раз получаю вездесущими ветками-колючками по лицу.
– Еще раз!.. – угрожаю одному из деревьев, тыча в него указательным пальцем.
Однако быстро отвлекаюсь от разборок, учуяв носом ни с чем не сравнимую свежесть. Бросаюсь сквозь кусты, будто точно знаю, куда устремляюсь, и вижу перед собой пруд.
Рогатый, как говорит бабуля, конечно же, подбивает меня окунуться. А я не сопротивляюсь. Не умею. Швыряю сумку на траву, скидываю кеды и, разбежавшись, без единой здравой мысли преодолеваю деревяный причал, чтобы – внимание – уйти бомбочкой в воду.
«Бог меня спасает… Бог меня спасает…» – проносится в моей взопревшей головушке перед столкновением с толщей.
И да, спасибо Господу, этой толщи оказывается достаточно.
Но… Я будто была в том уверена.
Вынырнув на поверхность, балдею от прохлады, которая омывает разгоряченное тело. Набираю в рот воды и выпускаю ее струйкой вверх, словно я фонтанчик. Или дельфин. Или рыба-кит. Цирковой тюлень, блин. Плещусь и на весь лес смеюсь, легкомысленно надеясь, что здесь не живет какой-то маньяк с бензопилой.
Я, очевидно, очень сильно верю в свое счастье.
Беззаботно плаваю не меньше пятнадцати минут. А выбравшись на причал, додумываюсь еще и раздеться, чтобы хорошенько выжать от воды одежду.