– И на неё ещё и повесят мошенничество, – мрачно закончил я.
Гениально, отец. Гениально и грязно. Теперь я буду ещё большим мудаком, захлопнув её в клетке. Её личная «Не сказка о птице в неволе», написанная мной.
– Она не просто меня не простит – возненавидит до конца своих дней.
– А это уже, сынок, – мама вдруг успокоилась и положила руку мне на локоть, – зависит только от тебя. Время и забота сделают своё, и девичье сердце оттает.
Я сжал пульсирующие виски ладонями и опустил голову. Господи, о чём они вообще говорят? Сумасшедший дом.
– Есть одна проблема, – я почти никогда не грубил родителям, но сейчас сдержаться не мог. – Аня. Так или иначе, ты способен заставить меня. Но её ты не заставишь.
– Предоставь это мне, Роман. Я знаю, как это сделать. И не вздумай сунуться к девчонке, пока я не скажу. Ты уже и так достаточно натворил.
Глава 36
Генеральный сидел напротив, сцепив пальцы в замок, и молчал. От напряжения болела спина, настолько неестественно ровно я её держала. Но расслабиться не могла.
Он знает. Всё или не всё, но знает. Не просто так же меня вызвал. Увольнения я не боюсь, и сама собиралась, но что именно рассказал ему сын – не знаю. Может, извернул всё так, будто развратная помощница сама изнасиловала его дорогого сыночка.
А ещё я совершенно точно не знаю, откуда возьму деньги на оплату поездки дедушки в Израиль и реабилитацию. И ежу понятно, что устройся я хоть на три работы – такой зарплаты, как в «Ситистрое», мне не видать.
– Аня, – как-то подозрительно мягко произнёс Ротканов, – девочка, я всё знаю.
Слишком мало информации. Хочет, чтобы я сама что-нибудь сказала?
– Мой сын поступил с тобой чудовищно, – должна бы выдохнуть, но мягкость этого человека настораживает, и я просто продолжаю смотреть на него. – И я шокирован. Как и сам Роман.
– Будете его защищать? – не знаю, как мне удавалось сохранять самообладание, но внутри лёд уже начинал трескаться, и наружу просачивалась лава злости и отчаяния.
– Ни в коем случае, – Игорь Евгеньевич встал и зашагал по кабинету. – То, что он сделал – ужасно, низко. Но Рома не отморозок, Аня, и ты сама это понимаешь. Мальчик запутался, заигрался, был ослеплён страстью, в конце концов.
– Мальчику – двадцать пять лет, Игорь Евгеньевич. И поздновато уже за него проблемы решать, не находите?
Ротканов остановился и внимательно посмотрел на меня, прищурившись. Кивнул каким-то своим мыслям.
– Он и пытался. Поэтому под замком сидит на даче. Охране приказано изъять телефон и ни под каким предлогом не выпускать.
Что ж, заботливый отец, ни дать, ни взять.
– Иначе бы наш разговор мог не состояться, потому что он вдруг решил, что его такой вариант не устраивает.
Я напряглась ещё сильнее. Мне было абсолютно не жаль Должанова, сидящего под папочкиным домашним арестом, меня больше тревожило, чего этот человек, сперва показавшийся таким милым и душевным, хотел сейчас от меня.
В дверь тихо постучали, и с позволения вошла секретарша с подносом. Она переставила две чашки кофе на стол и молча удалилась. Я сделала глоток скорее чтобы закрыться от прямого взгляда генерального, чем от желания пить.
– Анна, вы выйдите замуж за моего сына.
Не знаю, насколько некрасиво это было, но мне и плевать, по большому счёту, но кофе я поперхнулась так, что он пошёл у меня носом. Закашлялась и не сразу смогла сделать вдох. А Ротканов, будто только подобного и ждал, спокойно протянул мне бумажный платок. Губы и кожа под носом горели, когда я вытерлась и посмотрела на генерального. И я не дура, прекрасно расслышала, что это прозвучал отнюдь не вопрос.
– Простите, вы в своём уме?
– Более чем, – он откинулся на спинку стула и сцепил руки в замок на животе.
Очень знакомый жест. До тошноты прямо.
– Я этого не сделаю. И да, я прекрасно понимаю, зачем вы это задумали: дурочка из трущоб отхватила принца, женила на себе, а потом решила оттяпать часть денег и заявила об изнасиловании. Да кто ж ей поверит. Даже заявление не примут.
– Ты умная девушка, Аня, я это уважаю. Но ты сделаешь так, как я тебе говорю. И Роман тоже, потому что у нашей семьи на кону слишком многое.
Как бы я ни старалась держать себя в руках, но моя выдержка стала проседать. Я чувствовала, как немеют кончики пальцев от нервного перенапряжения.
– Игорь Евгеньевич, – я попыталась сменить тактику, сказала как можно более вкрадчиво, с большим трудом приглушив в голосе раздражение. – Я не собираюсь писать на вашего сына никаких заявлений, кроме как об увольнении по собственному. Я просто хочу поскорее забыть. Мне ничего не нужно от вашей семьи.