На втором этаже было настолько тихо, что в ушах стоял звон. Где вообще искать эту старшую леди Энуар? Может, она – импотент? Может, служанка с бородавкой на щеке поняла, что я – курьер и отправила меня к госпоже?
Остановилась возле богато украшенной резной двери, словно та могла ответить, кто ее хозяйка.
— А ты комнатой не ошиблась, Вэй? – раздался за спиной низкий, расслабленный голос Кельвина, от которого внутренности завязались в тугой узел. — К тетке моей пришла?
В ушах яростно била кровь. Аромат лаванды так остро ударил в ноздри, что закружилась голова.
— Мне сунули это… просили передать… — пробурчала деревянной двери, уперевшись в нее лбом.
Почему рядом с ним я теряю дар речи? Словно на экзамене отвечаю на незнакомый билет!
Кельвин медленно приблизился, развернул меня за плечи, отчего мое сердце перестало биться.
— Моя тетушка спать без нее не может. «Мигре–е–ень», — прошептал он, закатывая глаза, будто тётя — великая трагедия. – Но ты же не подушки таскать пришла, не так ли?
Голос Кельвина стал ниже, он по-хозяйски уперся ладонью в дверной косяк, взяв меня в заложницы положения: сзади – дверь, спереди – мужчина моей мечты, между нами – робость, лаванда и неловкость момента. Я закусила губу и мотнула головой, глядя в его широкую грудь. Рубашка вздрагивала в такт биению его сильного сердца, пуговицы у горловины небрежно расстегнуты, и можно рассмотреть очертания сильной груди...
— Это слуги уберут, — Кельвин забрал у меня подушку и швырнул ее на пол, а затем сплел наши пальцы и потянул меня за собой. – Рассказывай, что делаешь в моем доме?
— Я… это…
Да что ж такое? Учусь на литературном факультете, а слова застряли в горле! По спине сбежала струйка пота.
Парень внезапно остановился возле лестницы, обернулся и, склонив голову на бок, вкрадчиво уточнил:
— Любовное письмо мне принесла? – его изящная бровь взмыла вверх.
Я уставилась на нее, как на что-то материальное, не требующее эмоциональной реакции и, собравшись с духом, прямо в бровь и выпалила:
— Принесла. Да, сейчас, я… – суетливо пробормотала, копошась в сумке. Помада, зеркальце, расческа, клочки бумаги, ватные диски, что они вообще тут делают, колпачки от перьев, старые перья…
Мне хотелось провалиться сквозь землю от стыда! Обжигающий взгляд Кельвина с потрясающим спокойствием следил за моими действиями. О, наконец-то нашла! Отряхнула конверт от крошек печенья (да точно не мое, откуда оно вообще там взялось?) и пояснила:
— Но оно, конечно же, не от меня. Ты ведь понимаешь.
— Конечно же? – ухмыльнулся он, вытаскивая из моих пальцев конверт, как военный трофей. – И почему это, госпожа Кристолл, я «конечно же» не достоин от вас любовных писем?
Да он… да как… да что вообще он себе позволяет! Играет, как наглый котяра с запуганной мышью! Видит, что у меня щеки пылают, что взгляд на него поднять не могу, и дразнит! Еще эта его немощь половая... Если знает, что у него проблемы, чего так хорохорится? Этот факт придал мне смелости. Я хоть и прижата к балюстраде, но какие-то остатки гордости все же остались, вот ими я и блеснула.
— Твой секрет я сохраню, - прошептала, изучая взглядом пол. – Не переживай.
Он замер.
— Мой секрет?
Шаг – и расстояние между нами закончилось. Отступать некуда – за спиной три метра высоты. Поиздевается и перестанет. Потерплю... Сердце только успокою…
— Ну… секрет. Про… немощь, — я смущенно подняла взгляд от пола чуть выше, туда, где у Кельвина обозначенная проблема.
О, Живодарящая, зачем я только это сделала? Если раньше пылали лишь щеки, сейчас — все лицо. И даже холодные пальцы не смогли остудить этот жар! Размер проблемы даже сквозь обтягивающие брюки поражал воображение.
— Немощь?! – прорычал Кельвин, хотя в слове, честное лингвистическое, ни одного рычащего звука.
Еще шаг, и меня вжали в балюстраду.
— Я ведь понимаю, что в конверте лекарство, — это чей голос? Точно не мой. Я уже давно валяюсь в обмороке где-то в районе пяток. И мне бы самое время заткнуться, но язык все чесал и чесал, пытаясь выпутаться из положения, но по итогу все больше меня в него впутывая. – От мужской немощи. Это, конечно же, требует лечения, и ничего зазорного нет. Ты молодец, что занялся решением проблемы. Я – могила. Никто и никогда от меня об этом не узнает.