Мы с Вэйлиной расплакались и обнялись. Все встало на свои места. Слезы очищают и облегчают душу, они снимают боль, а у моей дочери что-то болело. Что-то, чем она не могла со мной поделиться. Что-то, по имени Кельвин…
С водительского сиденья тоже донесся всхлип.
— Приехали, госпожи. — Голос Рафаэля дрогнул. – Госпожа Кристолл, вы – необыкновенная женщина. Если бы моя мать так меня поддерживала, вряд ли я стал бы водителем быстрохода.
— И кому, в таком случае, я могла бы доверить самые бесценные сокровища: мою дочь и мои цветы?
Мы рассмеялись, и улыбка смыла слезы и тревоги. Все будет так, как будет. Я хорошо воспитала дочь, она сможет о себе позаботиться.
Когда мне кажется, что все рушится, а мысли разбегаются как тараканы от света, я иду в парк, подать милостыню и поговорить с бедняками. Не потому что хочу быть святой. Нет. Я иду туда, чтобы услышать их голоса: хриплые, усталые, полные боли. Потому что, слушая, как они не знают, где переждать ночь, как умирают от холода в подворотнях, как забывают вкус хлеба, я вдруг остро чувствую: у меня есть крыша. Есть еда. Есть заработок. Есть дочь, которая зовёт меня «мам». Я счастлива!
Кто-то назовёт это эгоизмом, кто-то — жестокостью, кто-то скажет, что я мерзкая и использую их страдания как лекарство для себя. Возможно. Но разве этому миру не нужны зерна доброты? Им тоже нужно, чтобы кто-то не просто бросил монету, а взглянул в глаза. Чтобы кто-то сказал: «Я вижу тебя. Ты существуешь». Чтобы кто-то стал свидетелем их жизни – грустной, тяжёлой, но всё ещё настоящей.
Ведь самое страшное – не смерть. Самое страшное – уйти в пустоту, исчезнуть, остаться безызвестным. Так, словно тебя и не было. Так, что ни одна душа не вспомнит твоё имя.
Вэйлина ушла, нет, она улетела на крыльях влюбленности, а меня не покидала тревога. Как перед грозой небо наполняется тяжестью и мир замирает в предвкушении бури, так и я не могла найти себе места. Тяжелый воздух приходилось силой пропихивать в легкие, голова отказывалась думать, даже сон не шел, а ведь я так надеялась на него после прогулки.
Третья чашка кофе ничуть не помогла взбодриться, даже цветы не откликались на мои прикосновения.
— Беда будет, — наконец вырвалось из груди, будто камень упал в тишину. Я смотрела на куст фрезии, на его белые, почти прозрачные цветы, и вдруг стало легче. От этих слов стало легче, словно первые капли дождя, наконец, начали облегчать тяжелую ношу туч. Я призналась самой себе, что тревожусь – это уже первый шаг. И мои тревоги связаны, увы, не Сатор.
— А что ты можешь сделать?
На душе стало тепло от родного голоса. Он всегда появляется в те моменты, когда больше всего нужен.
— Хуже всего, что я бессильна, Сарахиил! Я не могу запретить ребенку любить!
— Ты вышла замуж вопреки воле родителей.
— И посмотри, как я счастлива теперь! Но мой пример Вэйлину ничему не научил! Что мне еще сделать? Как уберечь дочь?
Я растирала виски от давящей боли.
— Позволь ей совершить свои ошибки, помоги ей справиться с последствиями, не осуждай и будь рядом.
Я фыркнула и всплеснула руками. Легко ангелу об этом рассуждать! Он же напрочь лишен человеческих эмоций!
— Есть другие варианты: запрети ей, осуди, скажи «я же предупреждала» и надолго потеряешь дочь.
— Это самое разрушительное последствие любви – стать ее заложником, знаешь! Волноваться за того, кого любишь! Ощущать, как ты беспомощен в попытках уберечь его!
Я покрутила в руках зонт. По нему барабанили колючие капли, а я, словно в домике, находилась под защитой собственного сада.
— Вэйлина умная девочка. Ты хорошо и правильно ее воспитала.
Каждая мать уверена, что хорошо и правильно воспитала ребенка. Увы, но это не дает гарантий…
В дом возвращалась с тяжелым сердцем, а уж фраза хозяюшки, встретившей на крыльце, и вовсе добила:
— Леди Кристолл, вас в гостиной дожидаются! Гость. Уже третью кружку чая пьет!
— Гость?
Да еще и потрясающе настырный! Это, должно быть, очень высокопоставленный господин, раз осилил третью кружку и ждет не в уборной. Неужели без крысиной травы подала?