Член стоял колом, инстинкты сводили с ума, а в груди… В груди так и кипела злость на вконец потерявших страх долинников, посмевших использовать его подобным образом.
— Зачем тебе мой ребенок? Чего этим хочешь добиться?
Волчица, было пристроившая головку Ольгердового члена ко входу в свое тело, замерла:
— Я уже сказала: мне нужен ребенок. А почему от тебя? Ты похож на… В общем, ты похож и на этом все! Замолчи, пока я тебе кляп не велела вставить!
— А как же нежные поцелуи и ласковые речи?
Волчица фыркнула и, наконец решившись, начала медленно опускаться, насаживая себя на член. Несмотря на обилие смазки, шло туго. Ольгерд даже еще раз принюхался, но нет, невинностью она совершенно точно не пахла. Как раз напротив, имелся устойчивый запах другого волка-оборотня… Очень старого и больного… В этом причина? Но…
Мысль прервалась, потому что в этот самый момент девица опустилась на член до конца, выдохнула с болезненным стоном, а потом вдруг взяла да и заплакала. Такого в богатой на самые разные приключения жизни Ольгерда Сизое Перо не было еще никогда. Ни разу ни одна женщина из десятков тех, что прошли через его постель, не рыдала у него на члене. Да еще так горько и… некрасиво — подвывая, хлюпая носом, икая. И именно потому в слезы эти верилось, именно потому не было сомнений, что они искренние, настоящие.
— Ты чего? — спросил Ольгерд и даже приподнялся, потянулся к волчице, невольно придушивая себя петлей.
— Противно! — откликнулась та со злостью и решительно высморкалась.
— Так чего ж меня?..
— Не ты противен. На тебя мне плевать. Ты — лишь годный для достижения цели инструмент. Даже красивый и пахнешь… хорошо. Воевода уж расстарался, я такого и не ждала. Так что нет. Ты… подходящий. Мне все остальное противно. Жизнь такая противна. И я себе противна. А выхода нет. Так что заткнись и ляг ровно.
Узкая, но сильная ладонь уперлась Ольгерду в грудь, толкнула, заваливая на подушку, а после девица задвигалась, то приподнимаясь, то опускаясь до конца. Ее лоно пульсировало, сжимаясь. Запах течки был таким сладким, что кружилась голова. А когда уже обе горячие сухие ладони — сильные, с совсем не нежной, а шершавой, как у привыкшего в физическому труду оборотня или человека, кожей — легли Ольгерду на грудь, впиваясь ему в напряженные мышцы, мысли из головы испарились, будто их и не было никогда, а все существо сконцентрировалось там, где соединялись тела. Ольгерд рычал, мотал головой, вскидывал бедра навстречу движениям волчицы, а после просто лежал, задыхаясь от череды множественных оргазмов, о которых ранее лишь слышал от кровных братьев, гораздых потрепаться об интимном во время дружеской попойки или в баньке.
Волчица стиснула его внутри себя, сжала внутренними мышцами, пленила сладко и правильно. Она тоже задыхалась — Ольгерд слышал прерывистое частое дыхание. Так что было ясно: ей тоже хорошо. Очень хорошо, какой бы противной с ее точки зрения ни была ситуация…
Похитительница приходила еще несколько раз. В промежутках Ольгерда отвязывали, давали справить естественную нужду, опять мыли, а после кормили словно на убой. Мысль эта — «на убой» — была малоприятной. Ворочая ее в голове, Ольгерд все больше проникался очевидным: окажись он на месте этой самой волчицы, которая на самом пике течки, когда вероятность забеременеть особенно высока, решила лечь под чужака, похожего на кого-то для нее явно значимого, он бы единственного «свидетеля» этого пока совершенно непонятного заговора устранил бы однозначно. Сначала наврал ему о том, что отпустит, чтобы тот не дергался и правильно выполнил свою работу оплодотворителя, а после зарезал. Без вариантов. Ну или приказал бы сделать это другим. Те двое — человек и полукровка, что сцапали Ольгерда, а после даже лица свои не потрудились скрыть, — нежными фиалками или дураками точно не выглядели. Значит, что? Значит, нужно будет глядеть в оба и как-то все-таки постараться избавиться от пут, чтобы суметь дать отпор.
О том, что пора готовиться к борьбе, Ольгерд понял, когда волчица простилась. Соскользнув с начавшего опадать члена, она вдруг коснулась горячими сухими пальцами щеки, очертила Ольгерду линию носа, тронула со скупой лаской нижнюю губу. А потом горячо и страстно прошептала:
— Прости. Я тебя никогда…
Она не договорила — на лицо Ольгерду упала слеза, — решительно отодвинулась, оделась и ушла. А вскоре после в комнату заявились одноглазый Сай и его остролицый приятель.
Ольгерд собрался, отбросив ненужные мысли, напрягся… Но эти двое предсказуемо оказались слишком опытными, чтобы позволить пленнику своевольничать. Ольгерда снова исключительно ловко оглушили — на этот раз куда сильнее — и всё. В себя он пришел уже одетым во что-то (интересно, во что, если его собственные вещи были изрезаны в клочья?), связанным по рукам и ногам и снова трясущимся в набитой сеном телеге. Впрочем, ничего страшного не произошло: Ольгерда довезли до того самого городка, в котором похитили, и выгрузили на мостовую у знакомого кабака, предварительно подрезав веревки и сдернув с головы повязку, мешавшую ему видеть.