— Ты встретил кого-то? — спросила она прямо.
— Нет, — он поднял на неё глаза, и в них впервые мелькнуло что-то похожее на искренность. — Клянусь тебе. Никого нет. Просто я больше не могу. Я не хочу тебя обманывать и не хочу тебя мучить. Лучше честно уйти, чем остаться и когда-нибудь сорваться в измену.
— Благородно, — она усмехнулась, и усмешка вышла кривой, горькой, как хинин. — Значит, ты уходишь из семьи и бросаешь сына. Потому что... как ты там сказал?«Чувства угасли». Это звучит как диагноз, знаешь? Вроде рака. Не лечится. Терминальная стадия.
Он ничего не ответил. Только опустил глаза и смотрел в пол. Долго, не моргая, словно искал там ответ, который не мог найти в себе. Плечи его опустились, спина ссутулилась. Весь он вдруг стал меньше, как будто из него выпустили воздух.
Лицо его больше не было уверенным. Оно было пустым. Таким пустым, что Яне на мгновение стало страшно, не за себя, а за него. Так выглядят люди, которые загнали себя в угол и не в силах ни выйти, ни попросить помощи.
Она ждала, что он скажет хоть слово. Что оправдается. Что разозлится. Но он просто сидел и смотрел в пол, и молчание его было тяжелее любых оправданий.
Глава 2. «Не женщина»
Яна перевела взгляд на рисунок Вани, прилепленный к холодильнику. Солнышко. Неровное, жёлтое. И подпись:«МАМА». Ей захотелось засмеяться в голос, но она сдержалась, потому что знала: за смехом сразу придут слёзы, а плакать перед ним сейчас она не станет. Не даст ему этого удовольствия — видеть её раздавленной.
— Ты всё решил? — спросила она, всё ещё глядя на рисунок, а не на мужа. — Или это такая пауза? Ты поживёшь у мамы, подумаешь?
— Я снял квартиру, — тихо сказал Артём. — Сегодня перевезу вещи.
Тонкая ниточка внутри неё оборвалась. Даже это он решил сам. Квартиру снял. Заранее. Без обсуждения, без попытки что-то починить. Он не пришёл к ней со словами«нам плохо, давай попробуем спасти». Он пришёл с готовым решением, как приносят подписанный контракт.
— Хорошо, — сказала Яна, и голос её прозвучал спокойно, даже слишком спокойно для человека, готового в любой момент сорваться в пропасть. — Собирай вещи.
Она развернулась и вышла из кухни. Прошла по коридору. Открыла дверь в спальню — их общую, с бежевыми шторами, которые они выбирали вместе, и фотографией со свадьбы на комоде. Закрыла дверь изнутри на защёлку. Села на край кровати, положила ладони на колени и уставилась в одну точку.
Слёзы пришли не сразу. Сначала была пустота. Звенящая, как натянутая струна. Она слышала, как Артём ходит по квартире, в гостиной скрипнула дверца шкафа, потом в прихожей упала вешалка, что-то стукнуло. Он действительно собирал вещи. Прямо сейчас. В ту самую минуту, когда она сидела на их кровати и считала про себя до десяти, потом до ста, потом до бесконечности, пытаясь не сорваться вниз с обрыва.
Через полчаса звуки стихли. Потом раздался тихий стук в дверь спальни.
— Яна. Я соберу остальное позже, на неделе. Сейчас возьму самое необходимое.
Она не ответила. Не потому что не хотела, а потому что где-то между мозгом и губами оборвался провод. Она слышала свой внутренний голос, он кричал, рвался наружу, бился о рёбра, но снаружи была только тишина. Губы слиплись. Горло сжалось до размеров игольного ушка.
Внутри всё заледенело. Буквально. Ей казалось, что даже кровь в жилах замедлилась, стала густой, как патока, и больше не греет. Пальцы онемели. Щёки онемели. Даже язык стал чужим, деревянным. Она попробовала сглотнуть и не смогла.
За дверью скрипнул пол. Артём ждал.
— Яна, ты слышишь меня?
Она слышала. Каждое слово. Каждый шорох. Слышала, как он переступил с ноги на ногу. Слышала, как у него в кармане звякнули ключи — те самые, которые он никогда не забывал. Но ответить не могла.
Потому что если бы она открыла рот, оттуда вырвалось бы не слово. Вырвался бы крик. Или вой. Или мольба. Унизительная, жалкая, недостойная. А она не хотела, чтобы он запомнил её такой. Умоляющей. Сломанной. Стоящей на коленях перед закрытой дверью собственной спальни.
Поэтому Яна просто сидела на краю кровати, смотрела на свадебную фотографию на комоде и молчала. Не отрываясь смотрела на ту девушку в белом платье, которая ещё не знала, что чувства могут угасать. Там ей двадцать два, ему двадцать пять, оба счастливы, пьяны от любви и шампанского. У неё светлые волосы распущены по плечам, у него руки обвивают её талию. Смотрит он в объектив, а она — на него. Тогда казалось, что так будет всегда.
— Я позвоню вечером, — сказал он уже тише. — Насчёт Вани договоримся.