Глава 28. Навсегда
Июнь начался с гроз.
Тяжёлые тучи наползали на город с востока, проливались стремительными ливнями, грохотали над крышами и уходили дальше, оставляя после себя чистое, промытое небо и запах мокрой земли. Яна любила грозы. Она стояла у окна и смотрела, как капли стекают по стеклу одна за другой, наперегонки. Совсем как тогда, в сентябре.
Но теперь в её душе не было тоски.
Артём приходил часто, почти каждый день. Его съёмная квартира окончательно стала тем, чем была с самого начала: временным убежищем, которое так и не стало домом. Дом был здесь. Он завтракал с ними по выходным, гулял с Ваней в парке, помогал с уроками по подготовке к школе. Иногда он оставался на ужин. Потом — на чай. Потом — просто посидеть, поговорить.
Однажды вечером, когда Ваня заснул, они сидели на кухне, и Артём вдруг сказал:
— Знаешь, я только сейчас понял, что такое любовь.
— И что же?
— Это не когда сердце замирает от взгляда, — он усмехнулся. — Это когда ты готов смотреть на человека, который пьёт чай, и понимать, что тебе больше ничего не нужно. Вот так — просто сидеть и знать, что она рядом.
Яна посмотрела на него долгим, испытующим взглядом. Потом встала, обошла стол и села к нему на колени. Просто, без слов, как делала когда-то давно, в прошлой жизни.
— Я скучала по тебе, — сказала она. — Очень.
— Я никуда не уйду.
— Знаю.
Он поцеловал её. Осторожно, трепетно, будто спрашивая разрешения у каждого мгновения. И она ответила. Так, как не отвечала уже очень, очень давно. Без страха, без оглядки, без мысли«а что, если он снова уйдёт». По-настоящему.
В ту ночь Артём остался. Не как гость. Не как бывший муж. Как мужчина, который прошёл долгий, извилистый путь обратно домой.
Они не спешили. Они лежали в темноте, обнявшись, и говорили обо всём: о том, что было, и о том, что будет. Артём рассказывал о терапии, о том, как учился понимать свои чувства, а не убегать от них. Яна рассказывала о теннисе, о том, как била ракеткой по мячу и представляла, что бьёт по своей боли. Они смеялись и плакали одновременно, и это было похоже на очищающую грозу.
Их близость в ту ночь была другой, не как раньше, не по привычке. Медленная, осознанная, полная недосказанных за эти месяцы слов. Артём целовал её плечи, её светлые волосы, пахнущие всё той же ромашкой, и думал о том, что он едва не потерял это навсегда. А Яна слушала его дыхание и чувствовала, как внутри распускается то, что она так долго считала мёртвым.
После, когда за окном начал брезжить рассвет, Артём вдруг сказал:
— Давай поженимся. Снова.
Яна приподнялась на локте.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. Я хочу, чтобы всё было по-настоящему. Не «обратно вместе», а заново. С чистого листа.
— Ты уверен, что готов? — она прищурилась. — Учти: я больше не та Яна, которая будет молчать и терпеть. Я буду спорить. Я буду требовать. Я буду ждать, что ты будешь подкидывать дрова в ту самую печь. Каждый день.
— Я только этого и хочу, — сказал он твёрдо. — Чтобы ты требовала. Чтобы ты не молчала. Чтобы мы оба работали над этим. Вместе.
Яна долго смотрела на него, потом кивнула:
— Хорошо. Но с одним условием.
— С каким?
— Ты снова позовёшь на свадьбу свою маму и скажешь ей, что она была права.
Артём засмеялся так счастливо и звонко, как не смеялся уже много лет.
— Договорились.
Свадьба была в августе. Не пышная, не многолюдная, просто маленькая церемония на даче у Елены Дмитриевны, под старой яблоней, усыпанной ещё зелёными, но уже наливающимися соком плодами. Гостей было немного: мать Артёма, родители Яны, которые всё ещё смотрели на бывшего зятя с подозрением, но ради дочери смягчились. Катя — та самая подруга из другого города, которая поддерживала её все это время, что они с Артёмом были в разводе, и несколько близких друзей.
Ваня был шафером. Он нёс кольца в кармане джинсового комбинезона и страшно волновался, но справился, и когда Артём подхватил его на руки и закружил, мальчик смеялся так, что этот смех, казалось, разносился на весь посёлок.
Елена Дмитриевна стояла в стороне, вытирая глаза платочком. Яна подошла к ней и крепко обняла.
— Спасибо, — прошептала она.
— За что, девочка моя?
— За то, что не отвернулись от меня. За то, что говорили правду. За то, что любили, даже когда ваш сын...
— Мой сын — дурак, — перебила Елена Дмитриевна с улыбкой. — Но он исправился. И это — твоя заслуга.
— Не только моя. И ваша тоже.
Они обнялись ещё раз, и Яна почувствовала, как по щеке катится слеза, но теперь это была светлая, благодарная слеза.