Она крепко сжимает мою руку.
Киваю.
Кусаю изнутри щеки, но все равно не могу избавиться от образов перед глазами. Мне хочется реветь в голос, кричать от несправедливости. Но все эмоции сидят внутри тяжелым грузом, я не даю им вырваться.
Папа… Мой сильный, заботливый папочка. Он столько сделал, чтобы поставить меня на ноги, трудился день и ночь, не спал, пока я болела. Именно поддерживал меня во всем, успокаивал, когда плакала, обнимал. С ним я всегда была в безопасности, а теперь… Одному Богу известно, что будет дальше.
Каждая мысль ужаснее предыдущей. Тошнота снова и снова подкатывает к горлу, не дает дышать, думать. Мне кажется я схожу с ума, слетаю с катушек. Я не вынесу если потеряю и его. Если вдруг останусь без семьи, совершенно одна…
В больнице все решает Гордей. Тетя Вера диктует данные папы, уточняет, в каком он отделении. Я же не могу вымолвить и слова. Цепляюсь за них, как утопающий за последнюю ниточку и брожу следом, с трудом передвигая ноги.
– Арин, доктор сказал, что твой папа в реанимации, – сообщает парень, силой усажива меня на диван в коридоре. – Сейчас он спустится к нам и лично тебе все расскажет. Потом постараемся сделать так, чтобы тебя к нему пустили. Хорошо?
Я через силу киваю, хотя тело мое до сих пор бьется в конвульсиях. Мысленно продолжаю молиться, чтобы господь не отнимал у меня единственного родного человека.
– Арина Леонидовна? – незнакомый мужской голос пробивается сквозь вату в сознании.
Я поворачиваюсь и вижу перед собой человека в белом халате. Он коротко здоровается, окидывает всех пристальным взглядом через стекла очков и головой указывает в сторону лифта.
– Токарев Тимур Романович, заведующий отделением реанимации. Не буду ходить вокруг да около, состояние вашего отца критическое. Сейчас мы ввели его в кому, проводим поддерживающую терапию, но долго он так не протянет. Нужна срочная операция. Дорогостоящая. Сами понимаете, у нас в городе ее не сделать. Единственный вариант - нанимать спецборт и перевозить в столицу. Но это тоже стоит денег.
– Сколько? – первым реагирует Гордей.
– Много. Давайте я проведу вас в бухгалтерию, там все подробно расскажут.
Я, тяжело опираясь на подругу, встаю. В глазах по-прежнему рябит, мозг снова прокручивает все услышанное.
– Я… я могу его увидеть?
Несколько секунд доктор молчит. Смотрит на меня с жалостью, по-доброму и только потом соглашается.
– Только недолго. Идемте со мной.
– Я пока узнаю, что по деньгам, – Гордей касается моего плеча. – Держись, Ринчик, мы что-нибудь придумаем.
Я киваю в ответ, поднимаю с пола сумку и на ватных ногах иду за доктором к лифту.
Мы поднимаемся на четвертый этаж. Едва мы оказываемся в отделении, как в нос ударяет неприятный запах медикаментов, хлора и отчаяния. Последнее чувствуется особенно остро. Пустой широкий коридор, стерильная чистота и звук. Монотонная работа систем жизнеобеспечения. Ощущение, будто я оказалась в эпицентре собственного ада и только белое пятно напротив - спина Тимура Романовича не дает мне свалиться без сил.
– Лена, принесите халат и маску, – просит женщину за одиноким столом, который в этой пустоте выглядит уж совсем странно. – И это, – передает ей сумку, – положите пока в ординаторскую.
Женщина молча уходит, а когда возвращается я замечаю в ее руках одноразовый халат. Она помогает мне одеться, нацепляет на лицо маску, волосы прячет под специальной шапочкой, и только после всего этого подводит меня к одной из полупрозрачных дверей в конце коридора.
– Три минуты, не больше, – сообщает холодно. – На больного не бросаемся, в обмороки не падаем, эмоции держим при себе. Понятно?
– Да…
– Заходите.
Дальше все помню смутно. Не понимаю, как оказываюсь у постели отца. Хотя незнакомец весь утыканный трубками, со впалыми щеками и бледной почти серого цвета кожей не имеет с ним ничего общего. Мой папа сильный, он всегда улыбается, когда меня видит, не умеет сдаваться. Он - синоним слова «доброта». Мои крылья и опора. Он - мое всё…