Вдруг Стас замирает, перестает елозить грязными пальцами по волосам. Запах сахарной ваты просачивается в ноздри, доползает до пищевода, стискивает пустой измученный желудок. Стас сглатывает горькую слюну, сдерживая рвоту, и не может отвести глаз. В перевернутом белом мире чернеет чудище. У голых кустов лежит дырявый ботинок, пристегнутый к ноге, а из ноги, кажется, растет целое тело. Оно неподвижно, у него две посиневших руки и спутанная борода.
Стас, кувыркнувшись через голову, медленно подползает к чудищу. Заглядывает в широко распахнутые глаза мертвого старика, осторожно трогает его зловонную бороду, пытается найти за ней рот, который хоть что-то сможет объяснить.
За поворотом взвывает «Скорая». Откуда-то находятся силы вскочить и побежать. В кармане джинсов звенит мелочь. Кажется, кто-то недавно просил Стаса поесть?
***
Оля сидит спиной к кухонному окну, кутается в плед, неподвижным взглядом смотрит на остывающий чай. На улице суета, «Скорая» приехала быстро и собрала вокруг себя уже несколько любопытных зрителей.
— Да отойдите вы от него! Что вам, игрушка что ли?! Человек же мертвый, бабушка, не на что тут смотреть! — устало прикрикивает фельдшер, а потом деловито говорит что-то по телефону, по-видимому, вызывая другую службу. — Сейчас полиция приедет, расходитесь, не в театре!
Машина вновь заводится, но не отъезжает. На улице становится тихо: возбужденные голоса и шаркающие шаги перебираются в подъезд, хлопает железная дверь.
Вскочив, Оля на несколько секунд хватается за край стола – перед глазами пляшут темные круги, от слабости подкашиваются ноги – а потом уже спешит к лестничной площадке.
— Ой, и тебя разбудили, Оленька! — Антонина Семеновна резко оборачивается на звук открываемой двери. — Беда случилась, беда!..
Старушка тяжело вздыхает, скорбно поджимает губы и сиротливо кутается в пуховый платок, накинутый поверх длинного халата. Она могла бы стать олицетворением чистой печали, если бы не глаза. Лихорадочно блестящие, юркие, жадные до новостей, они впиваются в Олю и жаждут вопросов.
— Там случилось что-то? — Оля отступает в темноту своей квартиры, прикрывает дверь, словно готовится защищаться от того, что ей предстоит услышать.
— Так замерз кто-то! Насмерть замерз, представляешь?! — обвисшие уголки губ старушки радостно прыгают вверх. — Давно такого не было, ой давно! Ну, ты чего, чего, куклеша? Не боись, все там будем!
— Будем, — шепчет Оля вместо прощания, вваливаясь в прихожую.
Она поворачивает защелку замка, садится на грязный резиновый коврик, упирается лбом в коричневую обивку двери. Антонина Семеновна шаркает этажом выше, к своей неходячей подруге, которая, наверное, уже вся извелась от ожидания.
А Оля сидит, не в силах разогнуться. Отрывает от рубашки пуговицу, сует в рот и со всей силы сжимает ее зубами. Не кричать. Только не кричать. Пальцы, коснувшиеся Стасовых волос, ломит, будто она сунула их под кипяток с мороза. Не кричать. Наверное, он ждал ее. Почувствовал, что дело совсем худо и пришел попрощаться.
Не-кри-чать.
Пошатываясь, Оля встает, бредет на кухню, наливает себе попить. Выплюнутая пуговица звякает о край железной раковины.
— А-а-а-а-а-а-а-а! — стакан летит в холодильник, капли воды фейерверком разрываются под потолком. — А-а-а-а-а-а! — Оля пинает неразобранный пакет с продуктами, бросает на пол табуретку. — А-а-а-а-а-а! — короткие ноготки впиваются в кожу головы.
Оля оползает по стене, но вдруг вскакивает и опрометью кидается к двери. Передумав, тяжело бухается на обувную полку. Боялась, боялась, и вот пришло. Ничего уже не исправить.
[1] Здесь и далее – отрывки из поэмы В.А. Жуковского «Агасфер»
4
Уезжают. Уезжают. Три машины, одна за одной. Вот так вот, бородатое чудище при жизни было никому не нужно, совсем никому не нужно, а теперь его провожают с почестями, пишут о нем много бумаг, звонят, волнуются. Неужели нельзя было этого сделать, пока чудище ходило, смотрело, зловонно дышало на мир. Пока чудище еще хоть что-то могло.