Стас тут же убирает руки и со всей силы пинает духовку. Вере Сергеевне становится привычно холодно и немного страшно.
Она ждала его позавчера, весь день ждала. Приготовила большой торт, даже заказала пиццу, которую терпеть не могла. Юбилей все-таки, целых шестьдесят. Но пришла только племянница Иришка, быстро поздравила и убежала к детям. А Вера Сергеевна до утра лежала с большим семейным альбомом и горько плакала почти над каждой фотографией. На следующий день она не вышла на работу, никому даже не звонила, не ела, не пила. Ждала, что, может, сынок покажется на пороге, принесет хризантемку – одну, ей много не надо – и улыбнется, как в детстве. Но чуда не случилось, о матери Стас и не вспомнил.
Вера Сергеевна медленно, насколько позволяет больная шея, оборачивается. Стас застыл у плиты, черный и злой, с капюшоном на голове. «И как он, по морозу, в этой толстовочке» — мельком думает Вера Сергеевна, но тут же сжимает кулаки и лепечет:
— Уходи, сына.
Слезы льются сами собой. Она клялась самой себе, что никогда Стас не услышит этих слов. Клялась, что не прогонит, не перестанет любить. Но жизнь в постоянном страхе измучила, обескровила. Вера Сергеевна просто устала быть матерью. Его матерью.
— Я ж по-хорошему пришел, — сипит Стас. Фиолетовые круги под глазами резко выделяются на побледневшей коже, — А ты гонишь меня сразу. Я радио тогда возьму, можно? Мне просто послушать.
Вера Сергеевна с удивительной для своего веса проворностью подскакивает к радио и хватает за ручку.
— Отцовское радио ты не возьмешь.
Стас резко вскидывает голову. Ноздри гневно раздуваются, в затянутых пеленой глазах сверкает недобрый огонь. Он не глядя хватает разделочный нож из подставки и дрожащей рукой направляет его на мать.
— Пошел вон! — визжит Вера Сергеевна, потому что теперь по-настоящему боится. Она прижимает к груди радио, как младенца, и пятится к окну. Одними губами, не сводя глаз с сына, она произносит:
— Иди вон.
Стас с силой кидает нож на стол и сует руки в карманы джинсов. Его взгляд с жадностью изголодавшегося хищника бродит по кухне. Чайник обычный, не электрический. Микроволновки уже нет. Мясорубку он забрал в прошлый раз. Вера Сергеевна вздыхает с облегчением. Ну наконец-то нечего брать. Может быть, теперь он от нее отстанет?
Стас уходит в комнату, ворошит что-то в ящиках, зачем-то лезет в книжный шкаф. Знает ведь, что там быть не может никаких заначек, а все равно надеется. Вера Сергеевна горько улыбается и садится обратно на стул. Звуки в комнате становятся все громче. Видимо, не найдя ничего, Стас начинает злиться: бормочет свою привычную мантру: «Против, против, против, против..» Он кряхтит и фыркает, поднимая диван. Совсем по-звериному. На человека это больше не похоже.
Звенит разбитая ваза, ну и пусть. Бросает книги в окно, а толку? Пластик, все равно не расколотит. Вера Сергеевна только теперь осознает, что по-прежнему сжимает старое, а точнее, раритетное, как говорил ее муж, радио. Как насмешка над всей жизнью звучит: «Важней всего, погода в доме…» Она встает и тихо, надеясь, что Стас ее не услышит, выдергивает шнур из розетки и сует радио за холодильник.
Наконец, все стихает. Вера Сергеевна бегло проверяет часы – что-то Иришка задерживается – и, нехотя, превозмогая острую слабость в ногах, идет в комнату. У двери лежит раскрытая книга, когда-то давно перепачканная зеленкой. С высоты своего роста Вера Сергеевна видит только темный столбик – форму обитания стихов на страницах, но и так понимает, что там написано. Она часто читала сыну эту историю о вечно странствующем грешнике. Хотела напугать, наставить на путь истинный Но мальчик ее не услышал, мальчик ничего не понял.
Осознав, что не двигается уже несколько минут, Вера Сергеевна взывает к оставшимся крупицам храбрости и поднимает взгляд на сына: он лежит на диване среди учиненного разгрома, корчится. С кед на потрепанное покрывало налипла мокрая грязь.
— Мне вызвать врача?
Стас извивается от боли, закусывает шнурок толстовки, чтобы не выпустить из груди крик, и шепчет: «Одна против, одна против, одна против..». Вера Сергеевна утирает с полного лица слезы, но не двигается с места. Сколько раз она это видела? Сколько?.. А все не привыкнуть…